Этого не говорили ей, эту пощаду для нее вымаливали глазами. Сухо и бесслезно выплескивалась отчаявшаяся деревенская мысль — самой-то тебе, Домна, не пропадать же, ребятишкам-то твоим не ложиться же в мерзлую землю. Не семя ржаное или там ячменное — не взойдут колосом, не нальются новым людским зерном. Да и кто сеет по декабрьской студенушке, какой такой бездушный сеятель? Нет на Руси людей без креста, нет на то и нашего крестьянского согласия. В темной даже старине, когда вороги подступали к лесному Заволжью, не мостили и тогда путь ратникам детскими телами. Монголы да татары тьмою кровавой шли, — не добрались, нехристи, до русского семени, до дитенышей-зародышей, из которых потом непроходимым лесом встали новые российские ратники. Ляхи горделивые, даже Волгу перескочив, порасшибали о мужицкие дубины свои оперенные лбы, а сабельками своими до живучих зернят не добрались. Тащилась из темных веков молва, что и железные западные воители, и хмурые скандинавы не могли прорваться сквозь чащу мужицких дубин. Пороли мужики по праздникам и в будни своих мальцов нещадно, а как приходила смерть, плечами отгораживали будущее семя, за живой стеной прятали его. Невытоптанное, невымерзшее, незаглохшее. Новые мужики на крови всходили, новые защитники поднимались навстречу кичливому иноземцу. Стой и не моги! Еще ничьей чужой ноге не удавалось ступить в это российское Заволжье. Стой и умри, если уж посягнул на второе сердце России. Первое, московское, порой не выдерживало лихолетья, исходило смертной пеной, но всегда оставалось в запасе второе, подросшее на случай лихой годины. Царь Грозный и тот это понимал, когда в Заволжье искал душу народную и сердце его, чтобы потом всевластной рукой давить и правых, и виноватых, и своих, и чужих. Что-то непроходимое вставало по берегам Волги, что-то такое, что отвратило назад даже взгляд Наполеона. Незримо и, казалось, неуправляемо росли там неведомые до времени Минины и Пожарские, чтобы бросить свой клич: «Люди русские, где вы?» И люди русские откликались на этот простой призыв. Чего не мог сделать властный окрик, то делало из души идущее слово. Люди русские, где вы?! И вчерашние мальцы, всем на удивление, вдруг представали ратниками, которые первыми открывали сечу на поле Куликовом. Как ни рубили их, отчаянных ратоборцев, как ни секли их, крикливых правдоискателей, кнутами на площадях, как ни морили их солдатской муштрой, а семя мужицкое ни вырубить, ни вытрясти не могли. Прорывалось оно, всходило. И кто же, кто же то семя кровушкой своей обогревал, в ладонях ласкал — не бабы ли? Безответные страдалицы, святые любовницы…
Так или не так думала Домна, но думала. Что-то подобное ей и в Мяксе говорили, обещая в скором времени приехать и во всем разобраться, — пока, мол, возьми власть в свои руки, наведи порядок. Сейчас она об этом забыла, но что-то кровное пробивалось сквозь затемненное сознание. Что-то поднимало ее думы от войны и хлеба выше — к будущей бесстрадальной жизни. Что-то прорастало, как живой плод, под ее сердцем и, верно, уже выбилось наружу. Когда неожиданно и призывно затарабанил телефон, она сняла трубку, послушала, что говорит ей охрипшим голосом за морем оставшаяся Мякса, подумала, вздохнула и сказала:
— Да я председательша, если председателя надо.
Там, на той стороне заледенелого моря, ей долго и обстоятельно объясняли, уговаривали даже, даже угрожали, а она все слушала и молчала. Там уже и терпение, видно, потеряли. От хриплого усталого голоса трубка металлически позванивала — вот-вот взорвется. Как от бомбы какой, бабы подались на стороны, оставив в кругу только страшный телефон да Домну. Чего же она? Вот рванет в клочья ее, храбрую такую!..
Не рвануло, не тронуло даже. Домна повесила трубку, села за стол и тихо передала пришедшую из-за моря новость:
— На заем надо подписываться. А денег у нас нету. А все равно надо искать.
С тем и ушла из конторы, никому ничего больше не сказав. Желание было простое: пойти домой да поплакаться, а может, и поругаться. Теперь, когда и Марыся из лесу вернулась, едоков в доме снова прибавилось, а припасы из снега не росли. Да и Айно — куда же это горе луковое подевалось?.. Пятый день уже нету. Пятый!
— Что ни есть, есть-то надо, — еще с порога подала она усталый голос, не замечая непривычного оживления.
И только когда уже разулась и скинула широким нетерпеливым движением рук шубейку, заметила сидящую за столом Айно, а возле нее… Возле нее сидел не кто иной, как Демьян!
— Демьяша, — сказала она, и не требуя ответа на свой очевидный вопрос.
— Домна, — в тон ей ответил он, поднимаясь с лавки.
