Шоколадный мусс Генриетта проглотила без сопротивления, после этого откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.
— Я сыта, — сказала она, и на этом кормление закончилось.
Матиас встал и требовательным, тем не менее элегантным жестом показал Татьяне, ожидавшей за соседним столом: «Теперь твоя очередь. It’s your turn[90]. Бери инвалидное кресло и уезжай!»
Татьяна поняла сразу. Она аккуратно проехала с креслом между столиками и отправилась в путь. Теперь она будет снова и снова объезжать весь корабль. Один круг составлял триста пятьдесят метров, своего рода паркур, который любители утренних пробежек выполняли с различной частотой.
А сейчас передышка!
Матиас уселся и закурил супертонкую сигару — сорт, который он предпочитал только из-за того, что сигара имела необычайно элегантный вид, потому что в принципе курение его интересовало мало. Однако же это ему не было противно — ему просто было все равно. Курил он или не курил — для него это не играло никакой роли.
Держа тончайшую сигару между пальцами, он смахнул волосы со лба, придал лицу озабоченное выражение, к которому с помощью глубокого вздоха добавил некоторый оттенок боли, и посмотрел, якобы весь погруженный в думы, на море.
Старшая из вдов была длинной, худой, с угловатым лицом, контуры которого еще и подчеркивались глубокими морщинами. Из-за того что кожа у нее была грубая, похожая на шкуру животного, эти морщины напоминали шрамы. У Матиаса даже возникало желание заполнить их шпаклевкой и замазать, как трещины на штукатурке. Обесцвеченные волосы, которые она зачесывала мягкими волнами на лоб, не могли ничего исправить, и вид у нее все равно был жестокий и озлобленный.
Ее подруга, видимо, когда-то была красавицей. Ее тонкие черты с годами стали более выразительными и интересными, что еще больше подчеркивали волосы, которые она зачесывала назад и собирала на затылке в пучок. Она тоже была худощавой, однако вид у нее был не такой грубый и несчастный, как у первой вдовы.
— Пожалуйста, извините, что беспокоим вас, — осторожно начала младшая, когда они подошли к столику Матиаса, — вы не будете возражать, если мы ненадолго подсядем к вам?
— Абсолютно нет! — Матиас тут же, но не поспешно, погасил сигару, поднялся, слегка поклонился и придвинул дамам стулья. — Пожалуйста, присаживайтесь. Разрешите заказать вам что-то из напитков.
— Нет-нет, большое спасибо, мы как раз выпили кофе. Мы не хотели бы отнимать ваше драгоценное время, это просто так… мы иногда встречаемся с вами… — Она подыскивала слова. — Мы просто хотели сказать, что считаем фантастическим то, как трогательно вы заботитесь о матери. Терпеливо и с любовью… Такое действительно редко увидишь! — Она посмотрела Матиасу в глаза и покраснела.
Матиас улыбнулся:
— Очень приятно, что вы это сказали. Спасибо.
— С вашей матерью произошел несчастный случай?
— Нет. Инсульт. Но она на пути к улучшению.
— Она мало разговаривает?
— По-разному. Иногда она говорит много, иногда мало. Все зависит от обстоятельств. В любом случае она наслаждается круизом.
— Но для вас это не отдых, хотя эта женщина, эта помощница, находится рядом с вами.
— Все в порядке. Я радуюсь каждой минуте, когда моя мать чувствует себя в какой-то мере хорошо.
Говоря это, Матиас раздумывал, действительно ли он услышал унизительный подтекст, когда старшая сказала «эта помощница», но, возможно, они обе заметили, какие у Татьяны манеры за едой, и, кроме того, трудно было не обратить внимания на ее одежду, к которой нужно было привыкнуть.
Все могло быть. Он решил оставить все так, как есть, не стал дальше касаться этой темы и театрально вздохнул.
Обе дамы потрясенно замолчали.
В этот момент Татьяна во второй раз провозила инвалидное кресло мимо них. Матиас воспользовался этой возможностью, поскольку посчитал, что дамы узнали достаточно. Не имело смысла и дальше разговаривать о его матери или искать темы для беседы.
— Пожалуйста, извините меня, — сказал он и по очереди протянул каждой руку. — Был рад познакомиться с вами. По сейчас я должен позаботиться о матери.
С этими словами он ласково отодвинул ничего не понявшую Татьяну в сторону и удалился, толкая инвалидное кресло перед собой, чрезвычайно довольный этой маленькой демонстрацией его самаритянского существования и счастливый тем, что удалось удрать от любопытных дам, которые явно скучали на борту.
Ночь была звездная. Когда он вышел на кормовую часть верхней палубы, то поймал себя на том, что рука машинально потянулась к нагрудному карману пиджака, где обычно торчали солнцезащитные очки, и невольно улыбнулся.
Еще двадцать четыре часа, и наступит полнолуние — на палубе было светло, почти как днем.
Нигде не было видно ни пассажиров, ни кого-то из экипажа. Он бросил короткий взгляд на часы. Двадцать пять третьего. Прекрасно. Это было время, которое он любил, его собственные звездные часы, отдых после тягот дня. И чего бы это ни стоило, он не мог пропустить столь драгоценный час тишины.
