Он снова открыл дело Фабрицио и Адриано. Два молодых итальянца, рагацци, только начинающие жить. Любовь на острове Джилио. И это место на скале высоко над морем. На головокружительной высоте, так что человек, решившийся взглянуть оттуда вниз, не должен страдать боязнью высоты. Каменное плато между небом и землей. Наверное, одно из самых красивых мест на свете. И определенно не самое лучшее место для того, чтобы умереть. В любом случае не тогда, когда юношам шестнадцать и восемнадцать лет и они влюблены по уши.
Нери закрыл папку, потому что буквы начали плясать перед глазами, и вышел из бюро на улицу, на мол, который простирался до сигнальных огней порта. Возможно, на горизонте, в необозримой дали он высмотрит какую-нибудь подсказку относительно того, что же случилось с этими двумя парнями.
Лицо Сузанны горело, словно она наелась острого перца чили, который абсолютно не переносила. Двое мертвых гомосексуалистов на Джилио, а убийца прислал открытку оттуда. Он что, сошел с ума? Или это мания величия? Он дал уголовной полиции информацию и тем самым подверг себя опасности. Неужели он настолько уверен в себе и убежден, что его не схватят, что решил позволить себе такие провокационные игры?
«Комиссарио Нери, вышли мне результаты исследования ДНК! — взмолилась она. — Пожалуйста, сделай это побыстрее, а то я взорвусь! Я больше не выдержу! Я хочу знать, тот ли это человек, которого мы ищем».
«Нет ничего более безрадостного, чем покупать недвижимость в Италии», — думал Матиас, нервно покачивая ногой. Уже полчаса нотариус заунывным голосом читал текст договора, и это было так монотонно и неразборчиво, что Матиас был убежден: нотариуса не поймет даже итальянец. По крайней мере, слушать его было невыносимо.
Это понимал и нотариус, поэтому старался таким методом чтения сэкономить две трети времени.
Матиас скучал до смерти и пытался отвлечься, покусывая нижнюю губу и незаметно осматривая бюро.
Хотя на улице светило солнце, здесь царил вечный полумрак. Тяжелые зеленые занавеси на высоких окнах поглощали лучи света, шкафы и полки были сделаны из темного дерева, а уродливая лампа с абажуром коричневато-бежевого цвета в форме раковины на потолке дополняла картину.
Мрачная атмосфера немедленно вводила клиента в состояние депрессии и одновременно заставляла его чувствовать свою зависимость, и никто уже не решался задавать какие-то вопросы. Да и нотариус, похоже, тоже не был особенно заинтересован в том, чтобы пролить свет на дебри параграфов.
Кай Грегори сидел напротив и вообще не двигался, и Матиас не мог понять, то ли он со стоическим спокойствием изучает собственные колени, то ли просто уснул. Привлекательным, однако, он нашел то, что на губах маклера, который, вероятно, и минуты не вслушивался в текст договора и витал мыслями совсем в других сферах, блуждала улыбка, которая придавала ему довольный и компетентный вид.
Владелец квартиры, наоборот, сидел, наклонившись вперед, и буквально смотрел в рот нотариусу, словно хотел втянуть в себя каждое оброненное им слово. Он держал в руке шариковую ручку и покачивал ее взад-вперед, словно дятел, но при этом не касался покрытой стеклом крышки стола.
«Ему это нужно, — сделал вывод Матиас. — Ему обязательно нужно продать. Ему нужны деньги! И он боится, что что-то может этому помешать. И если бы я раньше познакомился с ним, то, без сомнения, сбил бы цену».
Матиас разозлился. Предчувствие, что он, похоже, платит слишком много, выводило его из себя.
Нотариус все читал.
Агрессивное настроение Матиаса усилилось. Ему вдруг захотелось разорвать договор, выбить шариковую ручку из пальцев нервного владельца квартиры и врезать кулаком по самодовольной роже маклера.
Но ничего этого он не сделал. Он сконцентрировался на дыхании и вдруг вспомнил Алекса.
Алекса, который не то что квартиру, даже обувь или куртку не мог купить, не предаваясь продолжительным раздумьям; который привлекал к себе внимание грубыми выражениями; который всегда говорил слишком громко; который запросто мог перейти на турецкий сленг немецкого языка; который вразвалку ходил по улицам, чтобы продемонстрировать свою силу, и у которого в уголке рта всегда торчала дымящаяся сигарета — даже в местах, где курить было запрещено.
Алекс изображал из себя крутого, но на самом деле был мелким анархистом и самым чувствительным человеком, какого знал Матиас. Однако сам Алекс считал это слабостью и пытался спрятать ее.
Вся его крутизна, в принципе, была сплошным отвлекающим маневром, к которому он прибегал от отчаяния.
«Приезжай ко мне в Италию, — подумал Матиас, — пожалуйста, малыш, приезжай! Мы не будем действовать друг другу на нервы, наоборот, мы проведем в Монтебеники прекрасное время вместе, ты и я, отец и сын».
Нотариус остановился, громко высморкался в огромный носовой платок и перевернул страницу. Матиас увидел, что он наконец-то добрался до последней страницы договора.
