Директор, помимо воли обманувший своих рабочих, писал жалобы во все инстанции, ждал судебного заседания, впрочем, уже потеряв надежду найти правду. Чтобы коллектив окончательно не развалился, нужно было начинать новый дом, но заводская касса оказалась пуста, денег едва хватало на зарплату и о приобретении железобетона для новой многоэтажки и речи не могло быть. Сайкин посадил директора завода в свою машину, отвез на домостроительный комбинат показывать свое хозяйство.
— Как видишь, у меня все готово к пуску, — сказал он, когда сидели за кофе в бытовке, заменявшей столовую.
Увидев Сайкина, повар не вышел из своего закутка, гостей обслуживала разносчица.
— При самом неблагоприятном стечении обстоятельств комбинат заработает через два месяца. Но у меня, как и у тебя, финансы того… поют романсы. А цемент нужен позарез, для начала хотя бы пятнадцать вагонов. Поэтому давай так: сейчас вы мне отгружаете цемент, через два месяца рассчитываюсь железобетоном. А там помогу с монтажом и отделкой. Сочтемся.
Директор завода почесал затылок. С тех пор как он занял свое кресло, его обманывали постоянно.
— Соглашайтесь, — сказал Сайкин. — С вашей цементной душегубки последние рабочие разбегутся. Соглашайтесь и стройте свое жилье.
Здесь же, в столовой, они ударили по рукам. От обеда директор отказался. Сайкин поискал глазами повара, решив, что пока он здесь, очередное строгое внушение не будет лишним, но повар бесследно исчез, а времени на его поиски не оставалось.
Сайкин отвез директора до дому и вернулся в свой офис, когда рабочий день давно закончился и все сотрудники разошлись. Оставшись один, набрал номер Ларисы и сообщил, что хочет заехать буквально на три минуты по срочному делу, оставил на антресолях деловые бумаги. Дав отбой, он бросил пистолет в спортивную сумку и обвел кабинет долгим взглядом. Глаза его оставались грустными.
…Остановившись перед дверью Ларисы, Сайкин сделал два долгих звонка, но дверь долго не открывали. Явственно слышались голоса, мужской и женский, потом они оборвались, наступила тишина. В ожидании Сайкин разглядывал на ладони ключ, подумывая, не открыть ли дверь самому.
Замок щелкнул, дверь приоткрылась на длину цепочки, захлопнулась и, наконец, распахнулась настежь. В полумраке тесной прихожей стояла Лариса, но даже в этом полумраке не пропадал румянец щек, а это значило крайнюю степень раздражения хозяйки. Сайкин поздоровался и, получив холодный ответ, вошел в квартиру. Отсюда, из прихожей, он увидел Мишу, сидевшего на стуле точно под массивной бронзовой люстрой.
Оторвавшись от телевизора, он кивнул Сайкину и повернулся обратно к экрану. Лариса, опустив руки, стояла и ждала каких-то слов. Сайкин молча сосредоточил все внимание на люстре, под которой, закинув ногу на ногу, развалился Миша. Так прошла минута. «Если бы гипноз действительно существовал, люстра бы уже упала», — подумал Сайкин с сожалением.
— Не ожидала, что ты явишься так внезапно и так… поздно, — сказала Лариса.
«Если она и раздражена, то не моим появлением, — решил Сайкин. — Как видно, разногласия в новой семье уже назрели. Пора цветов с рынка и объяснений в любви подошла к концу. Это уже не брызги праздничного шампанского, а будничная газировка».
Со скучающим лицом он переминался с ноги на ногу до тех пор, пока Лариса не пригласила его раздеться и пройти в кухню. Миша запыхтел и закряхтел под люстрой, выражая свой протест этими нечленораздельными звуками. Усевшись на табурет, Сайкин закурил и, пуская дым в сторону открытой форточки, сказал только, что заехал забрать с антресолей старую деловую переписку.
— Для этого нужно было приходить, и так поздно?
Лариса поставила перед Сайкиным чашку чая. Было слышно, как Миша, чувствуя что-то неладное, мечется по комнате, шаркая тапочками. «Видимо, так реагируют на угрозу своей счастливой семейной жизни самцы вроде этого», — думал Сайкин, раздражаясь старушечьим шарканьем тапок. Он встал с табуретки, закрыл кухонную дверь и снова занял свое место. Во дворе пьяные голоса завели какую-то песню, но быстро оборвали.
— Твою бумагу я давно сняла с антресолей.
Лариса исчезла в спальне и вернулась, держа в руках тонкую конторскую папку. Сайкин уже точно не помнил, что за бумаги лежат в ней. Он развязал тесемки, достал несколько сколотых друг с другом платежек, черновые записи, несколько газетных вырезок и, сделав скучное лицо, сосредоточенно прочитал пару ничего не значащих абзацев.
— Хорошо, что сберегла мои бумаги. Сейчас они могут очень пригодиться.
— Я заглядывала в эту макулатуру, выбросить хотела. Потом думаю, ладно, пусть лежит.
— Такие вещи не выбрасывают.
Сайкин с серьезным лицом похлопал ладонью по папке. Лариса поставила на стол коробочку с конфетами. Сделав пару глотков, Сайкин отодвинул в сторону чашку чая, отдававшего распаренным березовым веником или кипяченой половой тряпкой — не разобрать. «Наверное, Миша заваривал», — подумал Сайкин, прислушиваясь, пьяная песня за окном грянула с новой силой.
