Ничего. Ты безупречна. – Это было все, что он смог процедить сквозь стиснутые зубы. На большее Пэйс был сейчас не способен. Страдания его были невыносимы, но он не отпускал ее.
Тонкие брови Доры слегка приподнялись.
– Так что-то не в порядке у тебя? Неужели ты хочешь сказать, что спал с распутными женщинами и подхватил…
Пэйс подавил смешок и зажал ей рот ладонью.
– Не смеши меня, Дора. Я просто лопну от смеха. Он осторожно отодвинул жену от края кровати, не так далеко, чтобы не дотянуться, однако подальше от факела страсти. Он думал, что она еще недостаточно опытна и не заметит степень его возбуждения, но Дора была способной ученицей. Она все быстро схватывала.
– Но в таком случае почему?
Пэйс вздохнул, на минуту отпустил ее и откинул упавшие на лицо волосы.
– Думаю, мы не должны рисковать и заводить еще одного ребенка прямо сейчас, – нашел он наконец нужные слова.
Дора молча сидела рядом с ним, стараясь осмыслить услышанное. У нее были каштановые ресницы, а белизна кожи завораживала его, но сейчас ее щеки слегка порозовели. Пэйс не знал, был ли то румянец смущения или столь же страстного желания, от которого он сейчас сгорал и задыхался. Пэйс знал только одно: Дора прекрасна и ни на минуту не поверила его объяснению.
Ты не заботился насчет опасности завести ребенка, когда следовало, – наконец заметила она. – Я уже говорила тебе, что сейчас это не так возможно. И несколько недель назад ты ведь хотел? Что-то изменилось? – И Дора посмотрела на него в упор.
Все изменил приезд Гарета. – Пэйс машинально пригладил волосы. – Ты только взгляни на него, Дора! Один его сюртук стоит больше, чем я зарабатываю за целый год. Ты же леди, будь я проклят! Как я могу заставить тебя делать тяжелую и нудную работу по дому, от которой отказывается моя родная мать? И вдобавок к этому год за годом делать тебе детей, которых мы не сможем прокормить. Я этого не допущу по отношению к тебе, Дора.
– Понимаю. – Она соскользнула с кровати и пошла погасить лампу.
При лунном свете, проникавшем в окно, он видел, как жена раздевается. Под свои серые платья она не надевала корсет. Повесив платье и нижнюю юбку, Дора осталась в короткой кофточке-шемизетке, панталонах и чулках. Пэйс хотел бы, чтобы они были шелковыми. Такая женщина, как Дора, достойна того, чтобы ее кожи касался только шелк. Но он никогда не сможет купить их для нее.
Пэйс вздохнул, когда Дора сняла с себя все и пошла к комоду, где лежало ночное белье. Он с наслаждением разглядывал ее силуэт, когда она двигалась по комнате. Дора стала более полной, чем раньше, более женственной, меньше походила на девушку-тростинку. Он подумал, что от желания, наверное, можно умереть.
Она взобралась на кровать рядом с ним и спросила:
– Ты не собираешься раздеваться?
– Пожалуй, нет, – решил он, уставившись остекленевшими глазами в противоположную стенку. – Но джентльменство дается мне нелегко.
Дора минуту лежала молча, потом ответила:
– Гарет был рожден джентльменом, но у тебя в мизинце больше благородства, чем у него было за всю его жизнь.
Пэйс резко спустил ноги с кровати и снял измятый сюртук, который надевал к обеду.
– Не делай из меня героя, Дора. Я того и гляди свалюсь лицом в лужу.
– Но жизнь с тобой не тяжелая, нудная работа, Пэйс, – прошептала она в подушку, повернувшись на бок, чтобы лучше его видеть.
– Это потому, что ты не знаешь лучшей жизни. – Он бросил рубашку поверх сюртука и жилета на спинку стула. – Готов держать пари, что ты бы не скребла полы и не стирала пеленки, будучи леди Александрой.
Он повернулся к ней спиной, расстегивая брюки. Ее голос приглушенно доносился до него:
– Я помню, как, вместо того чтобы спать, я часами стояла на носках в углу, прижавшись носом к пятну на стене, пока не начинал болеть живот, и не подкашивались ноги. Я плакала так сильно, что не могла остановиться. А когда я не могла больше стоять, моя нянька шлепала меня. – Будь они прокляты!
Пэйс швырнул башмак в стену. Упав рядом с ней на кровать, он притянул к себе Дору и крепко обнял. Он спрятал лицо в ее волосах, пытаясь выбросить из головы картины, которые она нарисовала, но весь дрожал от ярости. Он понимал, что Дора рассказала не о самых жестоких издевательствах, которым ее подвергали. Он хорошо знал, что есть вещи слишком мучительные для того, чтобы выразить их словами. Он не хотел думать, что те чудовища в человеческом облике могли делать с хрупким, ангельской красоты ребенком, каким она была когда-то. – Все хорошо, – успокаивала его Дора, гладя по волосам. – Он не бил меня так, как маму. Я просто хочу, чтобы ты понял: с этим покончено. Теперь я Дора. Я твоя жена. Мне нравится варить джем и делать желе. Я довольна, что у меня есть ребенок, чьи пеленки я стираю. А полы мыть мне не приходится. Мы платим за это Эрнестине. А когда ты держишь меня в объятиях, я чувствую себя королевой. Я на своем месте, я там, где хочу быть, Пэйс.
«О Господи, каким же слабым ты меня сотворил», – подумал он, наклоняясь к ней и прижимаясь губами к ее губам.