— Ах… — улыбнулся тот. — Это нечто включенное в генетический код смертных. Прежде чем изгнать вас из рая, Бог обучил вас изначальному совершенному языку. Вы говорили на нем до наступления Вавилонского столпотворения, когда Всевышний заморозил в ваших умах знание этого древнейшего наречия. А мы, ангелы, никогда им и не владели, потому что, пока были чисты, не нуждались в нем для общения между собой. Так что единственная возможность активировать этот своеобразный передатчик доисторической эпохи и воззвать к месту нашего рождения — это получить эти фонемы от человека с такими способностями, как у тебя.
— И все же как мне начать? — настаивала Хулия, приходя в отчаяние.
— Глубоко дыши. Успокойся. Постарайся найти внутреннее равновесие. И помни, на что ты способна благодаря своему дару.
«Помни, на что ты способна благодаря своему дару».
Эта фраза отозвалась во мне каким-то необычным эхом. Привязанная к носилкам и поставленная почти в вертикальное положение, я вдруг ощутила, что волосы у меня встали дыбом, а по спине побежали приятные мурашки. Весьма необычная реакция с учетом обстоятельств. По какой-то неизвестной причине мои мышцы расслабились и физическое напряжение, накопившееся после беспокойной ночи в Халлаке, утреннего подъема на вершину Арарата и даже встречи с Мартином, полностью улетучилось.
Я почувствовала себя хорошо. Безмятежно. Близость Мартина, несмотря ни на что, вселяла в меня уверенность. В этой буре эндорфинов я различила отзвук далекого благополучия, комфортной знакомой жизни, из которой я была вырвана целую вечность тому назад. Каким-то естественным образом, без испуга и удивления, я открыла для себя нечто необычайно важное. Это произошло, когда я взяла в руки камни. Они — а не наркотик и не гипнотическое внушение, — и только они явились источником моего умиротворенного состояния.
Если за тридцать с лишним лет жизни я и выучила что-то из психологии, то это лишь то, что ничего на свете не происходит без нашего предварительного разрешения. Это безмолвное согласие дается добровольно, и, коль скоро оно дано, «незримое» немедленно вторгается в твою жизнь. Поэтому, когда Мартин попросил меня вспомнить, на что я способна со своим даром, чтобы помочь его друзьям, я не отказалась и тем самым дала ему карт-бланш. Для него это было очевидно. Поэтому он без опаски вручил мне адаманты и велел активировать их.
Я могла сжать кулаки и не взять камни, но все-таки приняла адаманты в раскрытые ладони.
Я могла уронить их на землю. Но не сделала этого.
— А сейчас, — прошептал он мне на ухо, — позволь им руководить тобою. Не прилагай усилий,
— Не знаю, получится ли. — Мои губы произнесли это помимо моей воли, без особой уверенности. — Я уже давно не…
— Получится, — мягко перебил меня Мартин. — Верь нам.
И тут я сдалась. Я сжала в руках адаманты и плотно зажмурила глаза.
Вначале я не почувствовала ничего необычного. Их гладкая прохладная поверхность не пробудила во мне никаких эмоций. Только лишь за секунду до этого, пока я вызывала в памяти высеченные на скале знаки, мне показалось, будто по их прожилкам пробежал легкий отблеск. Некий бледный свет, почти незаметные блики, похожие на те, которые они испускали в день моей свадьбы. Я подумала, что ничего не случится, если я еще раз попробую испытать их силу.
Только один раз.
«Последний», — сказала я про себя.
— Почувствуй, как они пульсируют. — Я услышала приказ Шейлы. Ее голос звучал приглушенно. Казалось, он доносится до меня со дна бассейна.
— И постарайся обнаружить то, что вас объединяет, — добавил Даниэль. — Чистая вибрация — это единственный язык, доступный небесным сущностям.
— Мы привезли тебя сюда, чтобы ты установила для нас связь с ними. Помоги нам, Хулия!
«Помоги нам».
Эта просьба эхом отозвалась в моем разуме.
«Помоги нам, Хулия!»
Это была отчаянная мольба. Очень сильная.
«Помоги нам», — повторяли они.
Почти молитва. Мантра. На самом деле, она была не нова. Я слышала ее раньше, много лет назад.
В далеком детстве.
Я закрыла глаза.
Хотя я родилась в Галисии, в пределах границ Древнего мира, и выросла в окружении рассказов о привидениях и призраках, о демонах, похищающих детей, и о духах, их защищающих, я всегда прилагала особые усилия, чтобы ни во что подобное не верить. Не то чтобы я считала себя скептиком, воспринимающим только те явления, которые способна интерпретировать наука. Вовсе нет. В девять лет еще никто не умеет мыслить в рациональных терминах, а наука — это всего лишь еще одно слово из умных книжек. Причина моего неверия объяснялась куда более тривиальным образом: я испытывала страх. Глубокий атавистический страх, преследовавший меня с самого момента рождения.
