У Ксюши Кистяковской, мы с ней дружили на почве нашего, в те годы редкого, имени («Ксения? Это как полностью? В смысле Оксана?»), отца дважды сильно избивали какие-то непонятные хулиганы в подъезде. Говорит, кагэбэшники. Ее отец Андрей Кистяковский – диссидент и правозащитник.
Про Женю Яглома, маленького, очень еврейского «старичкообразного» мальчика из сто двадцать седьмой, и говорить нечего, у него родители такие «активисты», что первое детское воспоминание Жени – обыск в квартире.
– А вообще, просто интересно посмотреть, что будет, когда Брежнев умрет, – рассуждает Леша Ясулович.
Осень. Приезжаешь на дачу одна. Дребезжащее и скрипучее путешествие по маршруту «Каретный – троллейбус «Б» или «10» – метро «Колохозная» – метро «Калужская» – оранжевый автобус, серое шоссе и темная вода речки под мостиком.
В доме пахнет яблоками. Вон их сколько, на веранде весь пол усыпан яблоками, и под старыми черными яблонями лежат. Некоторые, упав, откатываются подальше, под березы. Под березой найдешь яблоко, под яблоней – сыроеги. Тихо и пусто кругом.
Часы остановились. Так, наберем «сто». Ага, «наберем»!.. Телефон отключен. Выхожу на дорогу – спросить у прохожих, который час.
Открываю почтовый ящик. Там сухие листья, паутина и счета за телефон.
Из-за поворота вырывается белая машина. Журавский!
– Так, немедленно к нам! У нас теперь Данила есть! А еще мы видик купили, поехали, посмотрим.
В доме раскардаш. Катя, располневшая, с очередным младенцем у груди. Вином от нее пахнет.
Смотрим какой-то кошмар про маньяка, мажущего лицо кровью сожранных детей. Тут же Ваня и Вася, которые на это совершенно не реагируют – может, уже смотрели?
Вечером долго кричат птицы, устраиваясь на ночлег в ветках.
Осень…
Студенты уезжают собирать картошку, в поля, где ветер поет.
Девушка прибегает из института:
– Я теперь комиссар, бабушка!.. Я комиссар!
– Кто-кто, Анечка? – тревожится старушка, показываясь из-за косяка.
– Да комиссар же! Представляешь, выбрали! Все, завтра уезжаем!
– Что такое, Анечка? Куда уезжаешь? Какой комиссар?
Непонятно, но тревожно.
– Бабушка, ну ты картошку ешь? – Внучка спешно собирается, вытаскивает из шкафа вещи, свитера и теплые носки. – А откуда она берется, знаешь? Ее собирают студенты, осенью, и у студентов есть командир и комиссар! Комиссар – это я, бабушка!
Картошка, комиссар… Бабушка озадаченно вдвигается обратно в свою узенькую комнатку, где горит лампадка и иконы вперемешку с фотографиями родни.
(И я еще не знаю эту девушку, и Костик с ней пока что не знаком. Но уже скоро, скоро… Это самое начало истории, которая теперь превратилась в «Мероприятия для очистки совести». Давно дело было…)
Осень…
В начале ноября позвонил все тот же Алик Лебедев:
– Концерт ко Дню милиции отменили. Это может означать только одно…
Да, так оно и вышло. Все-таки умер.
Но ничего интересного. Траур. Заклеены белыми листами афиши. Флаги с черными ленточками.
Митинг в школе. Некоторые учительницы рыдают навзрыд.
На даче тетя Вика Токарева возмущается, сидя у нас на кухне:
– Звонит этот урод, шведский журналист, мой приятель, и прямо по телефону начинает лезть с вопросами! «Вика, все говорят, что будет Андропов. Ты тоже это слышала?» Я просто не знаю, какое бы междометие мне из себя выдавить, а он дальше: «У нас все говорят, что для вас это очень плохо. Это КГБ. А ты как считаешь?» Я – «бе, ме»… Идиот какой-то!.. По телефону!..
Тогда считалось, что все телефоны прослушиваются, особенно номера продвинутой либерально-демократической интеллигенции. Во многих домах практиковали шутку – ни с того ни с сего снимали телефонную трубку и кричали туда «Слава КПСС» или «Спасибо партии родной!»
Кругом только и разговоров, что про смерть Брежнева и про то, что дальше будет. Взрослые компаниями ходят по аллеям поселка, разговаривают.
Выхожу погулять. Чашка быстро стынущего чая с крошеной антоновкой в руках. В академическом поселке почти все дачи – летние, с печками, и сейчас, в ноябре, поселок пуст. Как красивы черные ветки яблонь с одинокими красно-желтыми листьями! И неубранные яблоки лежат на притихшей перед снегом, грустной Земле Октября.
Страну так называют в газетах. Потому что праздник в ноябре. Чего непонятного-то?
Да, это правда она, она такая – Земля Октября, земля облетевших озябших садов, черных яблонь, темных осенних речек, ягод рябины, тумана и тишины.
Есть ли что-нибудь прекраснее нашего клочка Земли Октября, этой окрестности, околотка, Округи, пролетая над которой, даже самолеты поют задумчиво и протяжно, от любви к ненаглядной земле?..
Можно нажать на рычаг колонки, и с шумом ливанет ледяная, пахнущая, как в раннем детстве во «времянке», вода.
На перекрестке показывается Число, машет рукой. С ним еще двое каких-то – парень и девушка, и Число трогательно держит девушку за ручку.
