– Батюшка, а батюшка… А ничего, если я святой воды в банку из-под компота налью?
– Что? А… Да, можно…
– Батюшка, а в двенадцать машина за вами придет, в управу надо, главу администрации с Днем ангела поздравлять…
– Да… Ну да… Конечно…
Чай с антоновкой остыл, сделан медленный, большой круг по академическому поселку, и я осторожно захожу в лес, там гораздо темнее, и слышно, как журчит в овраге ручей…
Костик идет мне навстречу.
– Ну-ка сними меня, – не здороваясь, просит он и садится на поваленный еловый ствол у края оврага. – Смотри, сюда смотришь, тут нажимаешь. Смотри не напорти, сиротка.
– Зачем тебе?
– На память, – говорит он. – Каюк скоро лесу. Под дачи скупят. Снимай, что ли?
– Под какие дачи? Что ты вечно?.. Дачи какие-то выдумал. Это наш лес! Кто его купит?
Костик усмехнулся и сказал, глядя в объектив:
– Вот гостей проводил.
И добавил:
– Мне весело…
И еще раз повторил:
– Мне весело, понимаешь, Сирота…
Ни о какой утрате леса тогда никто и подумать не мог. Какая-то возня с вырубкой деревьев началась только в начале девяностых, Маша Тендрякова под руководством Эльдара Рязанова бросалась под трактора…
А еще лет через пять мы окончательно утратили лес. Он стал бывшим.
Но откуда Число это знал? Как догадался?
Тридцатая школа, наше родное красно-кирпичное гестапо, сгорела весной, когда мы были классе в восьмом или девятом.
Утром позвонила Аня Мазурова:
– Ты чего не в школе?
– Так алгебра же, что сидеть, все равно ничего не понимаю. На историю пойду.
– Можешь, впрочем, не торопиться. Школа сгорела.
– Ань…
– Приходи посмотреть. Все правое крыло. Подчистую.
Смотреть я не пошла. Говорят, зрелище было сильное. Я опасалась, что нервы не выдержат и я начну плясать и прыгать от счастья на пепелище, что было бы нечестно по отношению к директору, милейшему Джону Николаевичу Родионову, который, под воздействием стресса читал собравшимся на пепелище стихи собственного сочинения, посвященные своей маме.
Школу подожгли три девочки – Кузнецова, Скрябина и Васильева. Сначала они хотели сжечь только учительскую, где хранились журналы с оценками, а потом вошли во вкус.
– Мы подожгли дверь учительской, поднялись на этажи и стали бить окна, чтобы тяга получше была… – сделала «чистосердечное признание» Лена Кузнецова, старшая из поджигательниц.
На вопрос, почему не взяли в сообщники никаких особ мужского пола, Лена ответила четко:
– Пацаны только всем растрепят, а сами забоятся.
Благородный Джон Николаевич хлопотал, чтобы дело замяли и ее не отправляли ни в какое там спец-ПТУ. Родители Лены, шишки по торговой части, определили ее в техникум книжной торговли. Наверное, и техникум этот недолго простоял, «занялся зоренькой», потому что учеба, книги, любое печатное слово были этой волоокой коровообразной девушке категорически противопоказаны.
А пятиклашек Скрябину и Васильеву, очень хорошеньких, этаких ангелочков, вообще никто пальцем не тронул. Они спокойно закончили восемь классов и только потом отправились в ПТУ, приобретать какие-то доходчивые, нужные людям профессии. Это опять все Джон Николаевич:
– Мы их такими вырастили, нам с ними и заниматься.
Слух о сгоревшей школе пошел по всей Москве.
– Правда, что ваша тридцатая школа сгорела? – спрашивали меня еще несколько лет спустя.
– Подчистую! – отвечала я. – Все правое крыло!
И с удовольствием называла фамилии героинь, гордясь, что именно в нашей школе нашлись такие люди.
О, славные и храбрые Кузнецова, Скрябина и Васильева! Хвала вам, девочки! Другие только грозятся, а вы – сделали!
Директор Джон Николаевич был отличный.
Однажды он специально вызвал мою маму на разговор. Предварительно мне попало – мама сразу начала как следует волноваться и долго допытывалась, что я такого отчебучила, наверняка участвую в подпольном журнале или пришел сигнал из милиции, что я хожу с волосатыми хиппи…
А Джон Николаевич сорок минут ей втолковывал, что я удивительная и необыкновенная, каких мало, и что со мной надо бережно обращаться.
От этого мама еще сильней рассердилась. Ведь удивительной и необыкновенной могла быть только она. Ну, в крайнем случае мой брат. Но чтобы я?!.
– Это ты, значит, какая-то особенная? – подозрительно посматривала она на меня.
Когда я стала сочинять и рассказывать по радио детские рассказы, в том числе и про школу, Джон Николаевич позвонил мне:
– Здравствуйте, Ксения, это ваш персонаж говорит.
