– Да? А Заболоцкий? Он тоже писал силлаботонические стихи, просто для того, чтобы его снова не отправили в тюрьму и не били сапогами по почкам… Что ж, обвинять его теперь за это?
– Ты хочешь сказать, что всем надо готовиться к очередной порции репрессий?
– А ты что, не хочешь этого сказать? Ты видишь, кто руководит страной? «Превратим восемьдесят третий год в тридцать восьмой…»
И дальше все в таком же духе, со словами «парадигма» и «дендрологический код».
– Надо, чтобы стихи печатали, – говорит прилежная девушка с косой, провинциального вида. – Чтобы все стихи можно было напечатать. Прочитать. Чтобы обсуждать можно было не по квартирам. И не друг другу читать, а ценителям поэзии, вот…
– Ага, жди, – огрызается Число. – Выйди вот на Красную площадь и читай. Тут же ценители набегут. В штатском…
– Да погодите вы, – мирно говорит Миша. Он единственный совершенно трезвый. – Будет вам все.
И стихи любые напечатают, и концерты, и картинки, и музыку играй какую хочешь…
Никто не верит.
– Я вот хочу на Пасху всю ночь ходить по Москве, из храма в храм, – говорю я, меня «заедает», что недавно не пустили на Пасху в храм, коодовцы стояли, пропускали старушек, а молодежь нет. – Но этого никогда не будет. Вот этого уже точно не будет никогда-никогда.
– Да будет, будет… – улыбаясь, говорит Миша, крутя в руках бумажки, непрерывно складывая самолетики. – Такое будет, чего мы даже себе вообразить сейчас не можем…
Вот так оптимист! Значит, он и на окно тоже надеется, что вот в один прекрасный день плакат отдерут, и он выпустит весь свой бумажно-воздушный флот в освобожденное окошко…
Является в дугу пьяный Саня с чайником, полным воды.
– Посла нету дома, – сквозь гомон объявляет он. – Посол уехал в Загорск, на богомолье… Зато там мент один в будке, Валера, во такой парень, из-под Таганрога… А на Николопесковском трубу прорвало, воды – залейся…
– Ну, ставь чайник, – велит Миша.
– Душно как, – говорит кто-то. – Как вы тут, без окна…
– Вот не надо этих намеков! – громко возмущается Число. – На нашем торце висит плакат! И мы гордимся этим! Это большая честь для нашего «флэта»! И никакие там эти ваши окошки и свежий воздух нам просто ни к чему! Правда, Миша?
Миша кротко улыбается.
Пора домой.
Уходя, замечаю, что рядом с Мишиным стулом – костыль, и одной ноги у него нет, до самого бедра.
Самолетики…
Беру зачем-то один с собой.
Саня провожает меня до Садового, на троллейбус.
И из этого оттаивающего города, где на бульварах деревья стоят по колено в воде, но у деревьев не бывает колен, и вода доходит им до той высоты ствола, где у человека обычно колено, – переулками, проходными дворами, там спят усыпанные многими поколениями тополиных листьев старые автомобили, арками и подворотнями, к метро, на станцию «Ботанический сад», травяным берегом Яузы я попадаю в первое сентября этого же года, в актовый зал Института кинематографии, на вручение студенческих билетов…
На последнем из творческих экзаменов, собеседовании, сидел Евгений Иосифович Габрилович. Увидев мою фамилию и отчество на экзаменационном листке, он перво-наперво спросил:
– Ну, как там ваша дача? Я ведь тоже этот дом купить хотел, но ваш папа задаток быстрее привез.
И собеседование пошло как-то душевно, едва ли не по-соседски.
(Целую Вас, критик по имени Андрей, любитель творческих династий!)
Мы обожали Евгения Иосифовича! В последнее время он уже совсем плохо видел, и работы надо было читать ему вслух, приезжая в Дом ветеранов кино в Матвеевское.
– Что, деточки, – ласково говорил он, – не знаете, как разговорчик между персонажами поестественней завести? Посадите их поудобней, дайте в руки жареную курочку…
Может, именно согласно этому совету у меня в пьесах герои постоянно жрут и пьют.
Мы с Катей Светловой поступили в институт лучше всех, набрали максимальные баллы. Чудной институт – там встречаешь тех, с кем обучался в детском саду, бывших узников литфондовского детского сада. (Опять целую Вас, мосье Андрей-фамилии не помню, «губами в лицо» Вас целую!!! Чмок-чмок. Мпыц-мпыц.)
И детский сад смешной, а уж институт и подавно…
Мы с Катей набрали по тридцать девять с половиной баллов из сорока возможных – пятерки по всем вступительным плюс аттестаты по четыре с половиной. Одной из нас, достойнейших, полагалось торжественно принять от пятикурсников символический студенческий билет. В этой связи с нами, с каждой по отдельности, беседовал проректор по учебной работе Корытковский.
Побеседовав кратко со мной и повертев в руках наши с Катей личные дела, этот седой дядя сказал кому-то из своих соратников, находившихся тут же:
– Да, но вот видите, тут что, а тут, наоборот, вот что, смотрите. Думаю, получать студенческий билет будет Драгунская.
Что он там такое сравнивал в наших личных делах – непонятно, скорее всего национальность. Катя была записана по своему папе грузинкой, а я – русской, по маме, меня и сочли наиболее безукоризненной.
Это было самое начало, мне словно дали понюхать, куда я попала.
