Елка и береза смотрят в окошко второго этажа «хитрой дачи», там льнут друг к другу два бледных худых тела, елка и береза знают, что ничего хорошего тут не получится, но молчат. Они деликатные.
Число дремлет, Аня тихо, чтобы не потревожить, громыхает кастрюлями на кухне, варит грибной суп.
«Не женился на Ане, а она все равно суп варит.
Нельзя нам с тобой, Аня, жениться. У меня наследственность плохая. Дедушка левша. Но много работал на свежем воздухе. С обеих рук. Не надо было нам с тобой встречаться, Аня. А куда теперь деваться? В животе у тебя уже Вася. С Федькой, блин, разругался. Он мне морду из-за тебя бил. И надо же, всегда такой был шпиндель, я и не заметил, что он здоровый стал, выше меня, и ручища тяжелая… У меня еще диск его валяется, «Стенка» пинкфлойдская, отдать бы надо…»
Из трубы «хитрой дачи» идет дым. Число приехал? Или Зоя Константиновна?
– Здрасьте, а Костя дома?
– Он спит, – тихо говорит юная жена, Аня-Комиссар. Какая она тихая, светлобровая, близорукая, и кто только такую в комиссары выдвинул, даже и в картошечные?
– Не надо, не будите, потом как-нибудь…
Число садится на кровати и смотрит в окно.
«Вот, тоже… Друг детства плетется… Ладно, потом…»
Смотрит на усыпанную листьями дорогу, верхушки елок и бледное небо.
Число все издевался надо мной по поводу моей комсомольской активности.
Во ВГИКе тоже существовала своего рода «дедовщина» – общественной работой, хождением на собрания и субботники занимались только младшие курсы. Нас с девчонками параллельного киноведческого курса просто «оптом» загребли в комсомольское бюро факультета. В основном наше бюро занималось тем, что прикрывало от гнева декана и администрации своих товарищей, прогульщиков и забулдыг.
– Срочно вызывайте на бюро такого-то, прогулявшего восемь часов научного коммунизма, – говорит декан Заслонова.
– Екатерина Николаевна, он не комсомолец, ему тридцать два года.
– Все равно! Вы должны воспитывать своих товарищей, вы же бюро!
Нахожу в курилке нашкодившего старшекурсника – страдающего от похмелья дядю тридцати с лишним лет.
– Сережа, тебя велено вызвать на бюро и воспитывать. Если Заслонова спросит, скажешь, что с тобой разговор был.
– Угу, – угрюмо кивает страдалец.
Через некоторое время встречаю Заслонову:
– Нет, вы, конечно, должны прорабатывать прогульщиков, но во всем надо меру знать…
– Что такое, Катерина Николаевна?
– Да вот, только что подошел ко мне этот, как его… Говорит, вы на бюро его до слез довели. Нельзя же так… Он взрослый человек, у него семейные сложности…
Мы настаивали на том, чтобы снимать со стипендии тех, кто катастрофически не учится, и эти стипендии начислять нуждающимся, например Аркаше Высоцкому, у него и так сто детей и жена беременная. Мы также предлагали отчислять хронических должников и профнепригодных, невзирая на то, какие у них уважаемые предки. У нас в стране, к счастью, не кинематографический «всеобуч».
– Совершенно верно! Прекрасная идея! – восхищалась администрация, оставляя все, как прежде.
Очевидно, во ВГИКе даже такая «имитация бурной деятельности» была редкостью, потому что и с этой ерундой я умудрилась «допрыгаться».
Однажды весной на большой перемене маэстро Нехорошев завел меня в пустую, свежевыбеленную аудиторию.
– Мне нужно с вами серьезно поговорить. – Глазами без выражения он глядел на меня сквозь толстые стекла очков.
Он вообще со странностями был. Однажды на занятиях я улыбалась чему-то своему.
– Что смешного? – недовольно спросил меня мастер.
– Я рада вас видеть, – нашлась я.
– Прекратите эти издевательства! – мучительно искривил лицо педагог и выгнал меня с занятий.
После этого на курсе стали считать, что я – его любимица, что он ко мне благоволит и чуть ли не «неровно дышит».
Логика – не перешибешь.
– Я давно за вами наблюдаю, мне очень нравится ваша активная жизненная позиция. Мы с товарищами посоветовались и вот хотим рекомендовать вас в ряды КПСС.
Солнышко ломилось в окна, воробьи орали, по коридорам таскали взад-вперед белые гипсовые головы – ремонт на художественном факультете, где-то тренькали на фоно.
От неожиданности я молчала.
Мастер смотрел на меня пристально и тяжело, таким вот «неуставным», затуманившимся от нахлынувшего гражданского чувства взором.
То есть приглашение в партию как объяснение в любви. Уже хорошо.
Обещав серьезно подумать, я отправилась продолжать «учебный процесс».
– Говори, что ты пока не чувствуешь себя готовой к такому серьезному, судьбоносному шагу, – советовали одни.
– Ты что, надо немедленно вступать, это же такая редкость, что есть место для девушки-студентки. Там же нормы, разнарядки, в основном на пролетариат, – уговаривали другие.
– Лучше не отказываться, – решила моя мама. – А то еще запишут куда-нибудь, возьмут на заметку.
Да, попадалово…
Моему папе, наверное, ничего подобного не предлагали. С ним все ясно: национальность еврей, место рождения город Нью-Йорк, на такого никогда не найдется разнарядки.
