Но тогда на «Эхе» я застеснялась. И стала привычно извиняться, что вот как бы это… Не успели мы с папой пообщаться, рано он ушел, но оставил мне кое-какие способности, на память, и чтобы не скучно было…
Извините, что стала сочинительницей, а ведь могла стать прекрасным маньяком! Потрошителем интеллигентных бездетных старушек с «Голосом Америки» на коленях.
И девочек с аккуратными косичками и толстыми щечками, с бабулями, пирожками, наглаженными белыми фартуками, с их вечным «врешь!» в ответ на любое рассказанное обстоятельство моей жизни…
Они выросли и стали тетеньками, как раз теми самыми, с пискливыми голосами, в розовых кофточках, с женскими журналами в ручках с колечками и «бирюльками», добродетельными женушками и мамочками, зажирающими жизни мужей и сыновей…
Достали, блядь…
Тысячу, миллион раз блядь.
Такое красивое слово!
Да, это обычно вот так бывает. Какие-нибудь достолепные дамы или господа, но дамы — чаще:
— Это что, твой папа? Да? Это он тебя научил пьесы писать? Нет? Ой… Сколько-сколько тебе лет было? А ты сильно плакала?.. А ты, значит, тоже что-то пишешь? А… Угу… ну понятно…
И потом ждут от меня чего-либо смешного, доброго и светлого, как папины рассказы. Как «Что я люблю».
Нате! Держите!
…
