– Господи! – воскликнула я от неожиданности.
– Зови просто Ян, – сказал макет, показавшийся в зазоре между полок. Он стоял в соседнем отделе.
– Ты сбрил щетину? – спросила я, очерчивая свой подбородок; мой взгляд устремился выше, и я не сдержала вздоха. – А вот это внезапно.
Макет что-то нечленораздельно пробормотал и скрылся между полок. Правда почти сразу появился в моем ряду: бритый под «троечку». Он выкинул портативную бритву за плечо и вразвалочку дошел до меня.
– Твои локоны… – произнесла я, вздернув брови.
– Так я точно не буду ассоциироваться у тебя с типом из твоих больных фантазий, – Ян погладил «ежик» и ухмыльнулся. – Я – совсем другой человек. Оставь меня в покое.
«А эмоциональный интеллект этого макета оказался выше моего», – удивилась я, порадовавшись своей «френдзоне».
Свет погас, и у меня сперло дыхание. Я машинально схватилась за Яна, скомкав футболку на груди; он подхватил меня под локти, и мы несколько секунд напряженно вглядывались во тьму.
Зеленым неоном высветились слова, которые стали мне понятны, несмотря на языковой барьер.
«Вы проиграли!»
– Ату его, ату! – кричала я в охотничьем кураже. Мой конь энергично маневрировал в лесной чаще, перепрыгивая кочки. – Загоняй! Загоняй!
Пес, заходясь в слюнявом лае, почти укусил роскошный хвост седой лисицы, и я была этим псом. Я клацнула зубами по опаленной кисточке, пока в загривок прилетало раскатистое: «Ату!»
Лис нырнул в ямку, и я – вслед за ним. Когда мы упали и скатились по землистому желобу, я уменьшилась и оказалась под когтями синеглазого лиса: из его световых очей валил серый пар. Чревовещанием он сказал: «Вспомни, в чем ты хороша, Иголочка».
Чьи-то руки схватили меня за загривок, а я лила собачьи слезы, но только уже не была псом, а каким-то беззащитным зверьком – кроликом или крысой – и меня подняли над землей два больших человека. Их лица прорезали жуткие ухмылки, а глаза, фасеточные, таращились с научным интересом.
– Сколько парацетамола ты выпила? – спросила страшная Веля, поднося к моей шее шприц.
Я засучила лапками.
– Как часто красила губы? – протянул Зева, подводя к моей шейке провода.
– У обезьян неприятное выражение морды, – скривилась Эвелина, сдавливая длинные уши в кулаке, – когда они понимают, что Белый Кролик опоздал на прием к Королеве.
– Обращайтесь… если очень хочется глянуть.
Окутанная катетерами, как стеблями роз с шипастыми иглами, я покатилась по тоннелю; мелькал свет и клубилась пыль, и я росла, становясь человеком, но плита давила, а билборды, расставленные за пределами трубы, изображали смеющиеся лица. Они смеялись надо мной, пусть я их не видела, зато слышала. Они лечились эссенцией из моих слез и красились красками моей души. Как же я безобразна.
«Попробуйте заново».
Вернулось дыхание, и меня обуяла паника: я переживала этот день уже двадцать семь раз. Двадцать семь проклятых дней, похожих один на другой, и я все время проигрывала – каждый день моя память обнулялась, но росли подозрения и состояния, которые я путала с дежа вю. О боже, я сейчас опять все забуду. У меня считанные секунды на то, чтобы вырваться из дня сурка, но я решительно не понимаю, в чем дело! Что я должна устранить, чтобы вырваться?
Меня обдурили. Меня посмертно обдурили…
