Еще немного, проглатывая крик Алисы и еще сильнее вдавливая ее запястья в податливый матрас.
Маленькая и тугая, как хренова девственница.
И когда засаживаю ей почти по самые яйца, орет точно так же — мне в глотку, пронзительно, надрывно.
Ее стенки сжимают меня, словно хотят на хрен раздавить от злости за причиненную боль.
Выхожу, разрываю наш поцелуй, чтобы посмотреть на Алису.
Ее глаза широко распахнуты, зрачках полностью растеклись по радужке, и на щеках лихорадит розовый румянец.
Я сам еле дышу сквозь стиснутые зубы.
Когда снова вхожу в нее, теперь решительно и жестко, она забрасывает голову, выгибаясь в спине.
От толчка до упора ее грудь подрыгивает.
Выхожу, даю ей выдохнуть.
Вены на шее Алисы натянуты проглоченным криком.
Но она сама тянется навстречу.
И где-то здесь я срываюсь.
Вдалбливаюсь в нее весь, яйцами ударяясь о мокрую промежность.
Накачиваю собой с каждым новым толчком, нещадно вколачивая в кровать ее маленькое худое тело.
Мне нравится, что в ее криках — удовольствие, даже если она кричит очень громко. Кажется, как никогда ни одна женщина до нее.
Отдается сразу вся, хоть трахать ее такую тугую — испытание на прочность.
Я долблю ее так сильно, что спинка кровати ударятся в стенку с выразительным стуком.
Сжимаю губы, когда оргазм подкатывает сначала к затылку, а потом вниз — до копчика.
На последних толчках Алиса вытягивается в моих руках, напрягается, как перетянутая до предела шелковая лента.
Кончает, покрываясь мелкими капельками пота.
Я успеваю замереть, чтобы посмотреть, как она вскидывается подо мной, как мотает головой — и ее волосы превращаются в хаос.
Выхожу, чтобы сжать член ладонью и в пару движений спустить все на ее дрожащий влажный живот.
Мне кажется, что я сплю и вижу сон, в котором кто-то аккуратно перекладывает меня на середину кровати и накидывает на голое плечо одеяло и сверху — плед.
Это ведь был сон?
Я и Бармаглот, секс, удовольствие, от которого меня чуть не разорвало на куски.
Просто сон?
Я не хочу открывать глаза даже когда часть моего любящего выдумывать всякую хрень сознания начинает поддаваться реальности и напоминать, что в последние дни в моей крови такая жесткая концентрация обезболивающих, что «поймать» галлюцинации было бы вообще делом не удивительным.
Но когда посреди ночи ворочаюсь и чувствую, что на мне лежит что-то огромное, тяжелое и неподъемное, как бревно, начинаю о чем-то подозревать. Особенно, когда привыкшие к темноте глаза в полумраке комнаты различают орнамент знакомой татуировки.
Сначала хочется поддаться порыву и провести по ней пальцами, посмотреть, встанут ли дыбом волоски на его руке.
Но мозг просыпается за секунду до того, как я протягиваю пальцы.
Черт.
Блин!
Откидываю одеяло в сторону и потихоньку выбираюсь из-под руки Бармаглота.
Во сне он недовольно хмурится.
Накидываю халат и на полусогнутых на кухню.
Прикрываю дверь и краем глаза замечаю, что в отражении чайника у меня до смерти перепуганное лицо.
Мы переспали.
Это точно не сон, потому что между ногами тянет и, если честно, немного побаливает, потому что у меня никогда не было такого… гммм… большого мужика.
Я сделала это не совсем в здравом уме.
Вот же…
Достаю телефон, и хоть на часах четыре ночи, пишу сообщение Танян: «У меня был секс с Миллером!»
Даже не знаю, зачем. Ничего нового, кроме того, что я — дура, она мне точно не скажет.
Может просто чтобы завтра утром увидеть это и еще раз понять, что все это действительно случилось. Спустя шесть лет флирта, взаимных насмешек и подколок, приятной взаимной и ни к чему не обязывающей симпатии — вот так… сорваться.
Но ведь…
— Заяц, вообще-то я не люблю, когда женщина сбегает из постели посреди ночи.
Я так глубоко ныряю в свой внезапный страх, что пропускаю звук открывшейся двери.
Это громадина стоит там в своей любимой позе — опираясь плечом на дверной косяк.
С растрепанными волосами, немного сонными глазами и плечами, на одном из которых след моих зубов.
Когда я его укусила? Такое было?
Господи боже.
— Утром я избавлюсь от кикиморы, — говорит он, зевая в кулак. — Как ты и просила.
Киваю, делая вид, что только это меня и волнует.
— Зай, что случилось?
Я мотаю головой и пытаюсь хотя бы за что-то схватиться, чтобы хотя бы создать видимость, что мне внезапно в четыре утра захотелось пожрать. В забывчивости тянусь за чашкой больной рукой и смахиваю ее на пол прямо себе под ноги.
Все небьющиеся чашки прекрасно бьются, как оказывается. И, как зараза, на миллион мелких осколков, а не как положено — на несколько крупных черепков. Хочу сделать шаг в сторону, но Бармаглот оказывается рядом раньше. Берет меня за локти, поднимает, словно какой-то детский стульчик и молча ставит на кухонный диван.
Как-то вообще не спрашивая находит веник и совок, быстро собирает осколки.
Уходит, ни слова не говоря, и возвращается уже с пледом.
Накидывает его мне на плечи, усаживает поудобнее.
— Зай, есть будешь? Я голодный.
Молча киваю.
— Хотите поразить меня своими кулинарными талантами, Марк Игоревич? — снова не могу удержать свою внутреннюю язву.
