– Я и сама не понимаю. Никогда она не рассказывала о том, что происходит из еврейской семьи. Я ведь даже не знала, что ее девичья фамилия Пикар. Она всегда говорила, что она – Дюран. Несколько лет назад моя дочка даже пыталась нарисовать фамильное древо – был у них в школе такой проект, – и во всех документах, какие мы только смогли найти, она называлась Дюран. У нас нет ни одной бумаги, где бы она числилась как Роза Пикар.
Ален смотрит на меня и после долгого молчания вздыхает.
– Вероятно, на Розу Дюран были оформлены поддельные документы, по которым она выехала за границу. Чтобы выбраться из Франции в то время, ей, наверное, пришлось сделать новый паспорт – например, жительницы неоккупированной части страны. А с новым паспортом она получила и новое имя. Скорее всего, ей помог кто-то из
– Поддельные документы, по которым она числилась христианкой? Так она стала Розой Дюран вместо Розы Пикар?
– Конечно, католичке во время войны было куда проще скрыться, чем еврейке. Если она была уверена, что безвозвратно потеряла всех нас, то, возможно, захотела всё забыть. Может, она растворилась в этой новой личности, потому что это был единственный способ сохранить
– Но почему она решила, что все мертвы? – недоумеваю я.
– После освобождения здесь творилась такая неразбериха, – объясняет Ален. – Те, кто остался в живых, приходили в отель «Лютеция» на бульваре Распай. Там собирались все, кто выжил. Кто-то приходил за лечением, медицинской помощью. Для большинства из нас это было шансом найти друг друга. Найти своих родных, потерянных в войну.
– И вы туда ходили? – спрашиваю я. Ален кивает.
– Меня не депортировали, – тихо говорит он. – После войны я пришел в отель «Лютеция», чтобы разыскать свою семью. Я так надеялся, так хотел верить, что они живы, Хоуп. Те, кто приходил, писал имена родных на доске.
– Так вы узнали, что все погибли.
– Все до одного, – кивает Ален. – Дедушки и бабушки, двоюродные сестры и братья, тети и дяди. Розу тоже назвали в числе мертвых. Два человека уверяли, будто видели, как ее застрелили где-то на улице во время облавы. Я не стал давать свое имя, потому что не осталось никого, кто бы стал меня искать. Так я думал. Вот потому-то меня и нет ни в каких списках. Я хотел только одного – исчезнуть.
– А как вам удалось ускользнуть, не попасть к ним?
– Мне было одиннадцать лет, когда за нами пришли. Мои родители, они никогда не верили слухам, которые тогда ходили. Но Роза верила. Она пыталась, но не могла убедить родителей. Они считали, что она сошла с ума, что это глупо – принимать всерьез предостережения Жакоба: они считали его юнцом, который ничего не смыслит и только мутит воду.
Вот оно снова. Это имя.
– Вы так и не сказали мне, кто такой Жакоб. Ален всматривается в мое лицо.
– Жакоб был для меня всем, – просто отвечает он. – Это Жакоб сказал мне сразу убегать, если придет полиция. Это Жакоб говорил, что надо попытаться уговорить моих родителей. Жакоб спас меня, потому что, когда за нами пришла полиция, я вылез через заднее окно, свалился на землю с трехэтажной высоты и бросился бежать.
Ален долго молчит, внимательно изучая собственные руки – узловатые, в шрамах. Наконец, тяжело вздохнув, продолжает:
– Я позволил всей семье погибнуть, потому что очень испугался. – Он поднимает на меня взгляд, и я вижу слезы у него на глазах. – Я не сумел уговорить их, я недостаточно старался. Я не забрал с собой Даниэль и Давида, самых младших. Я был напуган, очень напуган, а из-за этого все они погибли.
Слезы текут у Алена по щекам. Не успевая осознать, что делаю, я вскакиваю и, подбежав, обнимаю его. На миг он застывает, а потом обеими руками обхватывает меня за плечи. Все его тело сотрясается.
– Вам было всего одиннадцать, – бормочу я. – Вам не в чем себя винить.
Я немного отодвигаюсь, а Ален прерывисто вздыхает.
– Вини – не вини, но они все убиты, а я здесь, живой, спустя семьдесят лет. С этим я прожил всю свою жизнь. Вина грузом лежит у меня на сердце.
Возвращаясь на свое место, я чувствую, что и у меня глаза на мокром месте.
– А Жакоб откуда обо всем знал? Как он догадался, что вам надо бежать?
– Он участвовал в освободительном движении против нацистов, – говорит Ален. – Он не сомневался: слухи о концлагерях правдивы. Что нас систематически истребляют. Таких, как он, было мало. Но Роза ему верила. А для меня Жакоб был героем, так что я тоже ему верил. Он наверняка спас ее.
– Как? – тихо спрашиваю я.
