– Я бы справился! Я бы со всеми справился, и мы бы сегодня же сбежали из этой деревни в другую, каких тысячи. Мы бы выжили в другом месте и оставались семьей до конца! А ты… Ты… Ты всегда нас всех ненавидела! Думаешь, я не знаю, что Маруську ты первые несколько лет, кроме как «смерть», про себя никак не называла? Думаешь, я не догадываюсь, что Семену ты помогла уйти, ножичек подсунув? Да и Светка бы осталась в живых, если б ты ухаживала за ней нормально!
– Прекрати! Хватит! Прошу… – Я вскочила с кровати, будто от жуткого ночного кошмара. Мне кажется, что собственные уши начали обманывать, ведь мой любимый брат не мог произнести всех этих ужасных обвинений, тем более он не мог так думать! – Игнат, ты в самом деле винишь во всем меня? Думаешь, я на короткой ноге с Богом?
– Нет, скорее с Чертом. – Игнат схватил со стула кепку и, прежде чем надеть, несколько секунд теребил в руках. – После того как умерла мамка, ты возомнила о себе слишком много. Великомученица святая Павла. Да вот только святые все делают по зову души и сердца, а ты вынуждена была играть в эту игру добродетели и хранительницы домашнего очага. Знаешь, сколько раз я слышал, как по ночам ты плакала и проклинала свою жизнь? Что ж, можешь теперь вздохнуть с облегчением – у тебя осталась только ты, а я отправляюсь искать брата и сестер. И я отыщу их, чего бы мне это ни стоило! И мы снова станем одной семьей, только ты об этом никогда не узнаешь.
Это было последнее, что произнесли жестокие губы брата, а затем он надел кепку, смахнул со щеки скупую слезу и исчез.
Всю следующую неделю, чем бы я ни занималась, в ушах назойливо звенели слова Игната, заставляя меня рыдать не переставая. Смириться с жестокостью брата было непросто, но еще сложнее было осознать, что он был во всем прав. Я ненавидела свою жизнь. Ежедневный тяжелый труд не оставил места для нежностей и сестринской любви, тем более когда некоторые из братьев были наглядным пособием по безразличному отношению к любому из родственников. Пусть я плохая сестра, но, по крайней мере, не сбежала из семьи, как Федор, не спилась, как Владлен, не укоротила свой век, как Семен. Рыдая по ночам в подушку, я продолжала тащить свой крест. Но Игнат прав – у меня теперь осталась только я, и строить жизнь теперь я могу по собственным правилам, желаниям и потребностям. В конце концов, Маруська с Ильей и Ноябриной не пропадут, за ними присмотрит государство. Игнат тем более. А у меня наконец появилась возможность начать жизнь с чистого листа.
– Я не буду их бить! Не буду, не буду!
– Тогда мы поколотим тебя. Выбирай.
– За что?
– За ублюдство. – Наглый смех.
Я забился в угол собственной детдомовской комнаты вместе с еще двумя ребятами на пару лет младше. Жизнь в детском доме никогда не была сахаром, но с началом войны стала просто невыносимой.
– Вы такие же, как и мы! – выкрикиваю и сразу прикрываю голову руками и упираюсь лбом в стену.
Дикий хохот эхом разносится по комнате, в которой, кроме семи коек и шкафа с перекошенной дверью, нет ничего.
– Ничего подобного. Вы ублюдки, которых нагуляла мать-шлюха, а отца в глаза никогда не видели. А наши родители герои – они сражались за родину, и вражеские снаряды отняли их у нас. Так что не советую нас сравнивать. Вы, те, от кого отказались мамочки, должны жить на улице или подохнуть вообще, а не отнимать у нас кусок хлеба.
Слова резали по больному, по живому, но такой же, как и я, детдомовец не имел права на подобные заявления. Он тоже остался без родителей, и без разницы, как именно это произошло.
– Мы ничего у вас не отнимаем. А задаваться своим законным происхождением не советую – такую, как ты, сволочь родили не слишком хорошие родители. Скорее всего, ты один из щенков по меньшей мере дюжинного помета шакалов.
Не знаю, откуда во мне взялась храбрость и дерзость, но сказанное обратно не втолкнешь.
– Ах ты гнида! – Мою левую щеку обжигает крепкий удар кулака. – Сейчас ты свое получишь, ублюдливый выскочка! Парни, эти двое ваши, а с этим я сам разберусь.
Шестеро чумазых и тощих, как и ребята, которых я пытался защитить, парней, только на несколько лет старше, с удовольствием и азартом набросились на своих жертв. Из всех я был самым крупным, но это еще ни разу не спасло меня от побоев – я тюфяк. Меня колотил один, но с особой жестокостью. На мне не осталось живого места, когда наконец этим детям, рожденным в законе, надоело нас избивать. Тяжелые подошвы грязных потрепанных ботинок я прочувствовал на каждом сантиметре собственной шкуры. Когда старшие покинули нашу комнату, мы еще долго валялись на полу едва дышавшими кусками мяса.
