– Твою ж мать! Да что ж они за люди-то такие?! – донеслось до меня из кухни, когда я уже была на полпути к ней. – Да как такое возможно вообще?! Как можно изловчиться и убить себя так, чтоб за это осудили и без того уничтоженную дочь? Господи, не впервые я сомневаюсь в твоем существовании, но, похоже, ты либо слепоглухонемой, либо игры у тебя покруче дьявольских! А скорее всего, и нет тебя вовсе! – кричала во все горло Лида, не забывая вскидывать руки к небесам.
– Да не гневи ты его, – усаживаясь на свое место, проговорила я. – По правде говоря, я ведь сама не сопротивлялась и ничего не оспаривала. Для следователя все было ясно, как божий день, а я приняла это наказание покорно только потому, что много лет назад успешно избежала его за другое преступление.
– Как это? Что еще за преступление? – Дрожащими от гнева руками Лида вернула мне письмо. – Ты, милая, либо еще та сказочница, либо по твоей истории жизни нужно сериалы снимать – «Санта Барбара» отдыхает. Если б я не встретила тебя сегодня у «Касатки», я бы ни за что не поверила большей половине твоих россказней, встреться мы где-нибудь в другом месте.
Я невольно усмехнулась.
– Я и не настаиваю. Можешь не верить. Главное ведь, как ты сказала, – вывернуть душу, исповедаться. Убеждать тебя в чем-то не входит в мою задачу. О своем преступлении я расскажу чуть позже, я еще с родителями не закончила.
Мы одновременно опрокинул рюмки, и я снова заговорила:
– Я подошла к дому детства, и сердце начало колотиться сильнее. Родные улочки, родной воздух, родные места… Погода была мерзкой – дождливо-снежной, как и десять лет назад, что только усугубляло мое внутреннее состояние боли. В душе не было грусти или сожаления оттого, что я долго не приезжала на родину, нет, мной полностью овладел страх. Я ненавидела своих родителей больше двух месяцев. За то, что они сделали, я готова была убить их, но… я любила их почти двадцать шесть лет – этого тоже нельзя было списать. Десятого октября мне исполнилось двадцать шесть, а восемнадцатого я решила оборвать жизни тем, кто подарил мне эту самую возможность жить.
Битый час я кручусь около родительского дома, не решаясь войти, да и уверенности в том, что мне необходимо сейчас здесь быть, с каждой минутой становится все меньше. Меня разрывают противоречия – любовь и ненависть, прощение и месть, боль и… боль. В душевной схватке побеждает боль. Я решаюсь войти в дом и, отворив калитку, тут же встречаюсь глазами со стоявшим на крыльце отцом. Я вижу его лишь секунду, но этого достаточно, чтобы понять – от того огромного всемогущего рыжего медведя, которым он всегда жил в моей памяти, осталась только прохудившаяся шубка. В отце больше не было мощи и силы, дарованной самой природой, а рыжая грива превратилась в некрасивую редкую ржавую шевелюру.
