Ты ничего не сможешь изменить. Ничего. Даже если его убьёшь.
— Я донесу на тебя! — пробормотал Китайгородцев.
— Давай-давай! — хрипел и кашлял Михаил.
Всё бесполезно. Ты ничего не сможешь изменить.
Михаил взял за плечо невозмутимого Стаса и повёл его к дверям больницы. Последний, единственный защитник Стаса. Он Стаса не даст в обиду. Сам выдержит всё, сам примет смерть, если будет угодно Богу, но врагам Стаса по земле не ходить.
Пока была жива Наталья Андреевна, у Китайгородцева ещё сохранялся шанс. Теперь уже не то. Не на кого рассчитывать. Что бы ни предпринял сейчас, поправить ничего уже нельзя.
Ты ничего не сможешь изменить.
Китайгородцев вёл машину и видел только небольшой участок шоссе перед собой — весь мир для него сейчас перестал существовать. Он очнулся, только завидев впереди знакомый силуэт монастыря. Повернул голову. Потёмкин сидел рядом с ним.
— Я уже как робот, — пробормотал Китайгородцев.
Он даже не заметил, как вернулся туда, где был сегодня ранним утром. Это его ужаснуло. Он заподозрил, что к нему вплотную подступило безумие, наступления которого он со страхом ожидал все последние дни.
— Я могу довезти вас до какой-либо станции, — предложил Китайгородцев.
— А вы? — спросил Потёмкин.
Китайгородцев пожал плечами.
— Не знаю, — сказал он. — Возможно, я останусь здесь. Заночую, если монахи не прогонят.
Он с тоской смотрел куда-то вдаль.
— Как думаете, что можно сделать? — спросил он внезапно.
Потёмкин понял, что это про завтрашний проклятый день.
— Возможно, что наши страхи преувеличены, — сказал он неуверенно.
Китайгородцев посмотрел на него тяжёлым взглядом и Потёмкин смешался, устыдившись собственного лукавства.
— Я тоже думаю, что ничего не сделаешь, — сказал Китайгородцев. — Остаётся ждать, чем всё закончится. Сейчас в деревне спросим, в какой стороне станция…
— Я никуда не поеду! — запаниковал Потёмкин.
— Почему? — спросил бесцветным голосом Китайгородцев.
— Останусь с вами.
— Со мной опасно. Мне сейчас лучше быть одному. Я ни с кем не выхожу на связь. У меня в багажнике лежит мобильник — я не то что им не пользуюсь, я даже батарею от него отсоединил.
— Зачем?
— Чтобы меня не вычислили. Не хочу, чтобы кто-то ещё был замаран. Или я сам разберусь с этой бедой, или в конце концов один буду отвечать за всё, что случится.
Хамза дал Китайгородцеву уйти, хотя уже понимал, что тот способен натворить бед и его надо было бы закрыть — для собственного спокойствия. Он дал Китайгородцеву шанс. Эти несколько дней, за которые ещё можно было разыскать Михаила и попытаться что-либо исправить. Откуда же Хамзе было знать, что исправить уже ничего нельзя. И теперь Китайгородцев не хотел никого в это дело впутывать.
— Я останусь, — сказал Потёмкин. — Рядом с вами страшно, это правда. Но одному ещё страшнее.
Не каждый готов переживать страх в одиночестве. Потёмкин вот не смог.
Издалека завидев кресты над куполами, Глеб остановил машину. Нина Петровна, которая сидела рядом, посмотрела вопросительно.
— Сейчас изучим обстановку, — сказал Глеб. — Я в последнее время очень осторожный.
Он невесело улыбнулся, таким образом напоминая, скольким опасностям подвергался в последние месяцы.
Вышел из машины, подошёл к «Жигулям», велел охранникам ехать в монастырь, дал чёткие инструкции, о чём именно там расспрашивать. Он не хотел, чтобы Нина Петровна всё это слышала.
Охранники уехали, прихватив с собой Шварца. Глеб и Нина Петровна остались наедине.
— Мне до сих пор не верится, что Стас хотел убить тебя, — сказала женщина.
— Я тоже был бы рад не верить в это, — поддакнул Глеб.
— Кто бы мог подумать!
— Ну, он всегда был странный, — осторожно напомнил Глеб. — Ты наверняка это помнишь.
— Да, выходки у него были… разные, — не сразу подобрала определение Нина Петровна.
— Не то слово! — уже увереннее сказал Глеб.
У него в запасе было, что рассказать.
— Представляешь, он построил под Москвой дом…
— Да, я в курсе.
— В таком, знаешь, стиле… Как будто там живет английский лорд. Дом новёхонький, а вид такой, словно ему уже пятьсот лет.
— Немалых денег, наверное, стоит сделать так.
Глеб это замечание пропустил мимо ушей, потому что он хотел говорить не о деньгах, а о странностях брата.
— И там, внутри, — сказал он, — Стас устроил картинную галерею. Ты бы видела! — он засмеялся желчно. — Сам Стас в таких нарядах… Ну, будто его рисовали те же пятьсот лет назад. И все прочие портреты в том же духе. Старинный род! Английские аристократы!
— Чудачество, конечно, — признала собеседница. — Но — безобидное.
— Если бы! Там же заикой можно стать! Он в одной комнате оборудовал как бы кабинет нашего покойного отца. И самого отца туда усадил. Из воска сделал. Заказал каким-то умельцам, те вылепили в натуральную величину, причём такую точную — с двух шагов не отличишь. Одел его в отцовскую одежду, этого воскового папку. Мне говорит — пойдём, у меня есть сюрприз. Я туда вошёл…
Глеб прикрыл глаза, показывая, как он ужаснулся.
— Представляешь? Я захожу, а там сидит отец!
Нина Петровна растерянно молчала.
— Я едва не умер, поверь мне, — сказал Глеб.
