Шварц уже нагнал Нину Петровну. Она, услышав скрип снега под его ногами, обернулась, но не успела ничего сказать. Шварц вцепился в её шею, давил, что было сил, женщина хрипела и билась в его руках. Она отчаянно сражалась за свою жизнь и сильно расцарапала Шварцу лицо. Он уворачивался и зло матерился. Смог, наконец, свалить несчастную на снег, и теперь ему было сподручнее действовать. Он прижимал жертву к земле, Нина Петровна уже почти не сопротивлялась. Потом она затихла. Шварц понял, что дело сделано, испуганно отпрянул. К нему приближался один из охранников Лисицына.
— Шеф сказал, чтобы я подсобил тебе, — произнёс охранник.
Подошёл и с силой вогнал нож в грудь Шварцу.
Шварц устоял на ногах.
— Ты чего?! — спросил он изумлённо.
Вместо ответа охранник ударил его ещё раз. Тогда Шварц упал.
Глеб видел происходящее, сидя в «Жигулях». Он сидел сзади, а впереди, за рулём, был второй охранник, он тоже всё видел и сидел так неподвижно, будто не живой был, а вылепленный из воска. В его застывший до воскового правдоподобия затылок Глеб в упор выстрелил из травматического пистолета. Парень без чувств рухнул на рулевое колесо. Хорошо ещё, что не сработал звуковой сигнал.
Глеб вышел из машины. Второй охранник, разобравшись со Шварцем, уже направлялся к неподвижной женщине. Глеб дождался, пока он добьёт Нину ножом, после чего и этому охраннику выстрелил в голову.
Потом Глеб погрузил убитых и покалеченных в «Жигули», доехал до ближайшего леса, где свернул с шоссе на лесную дорогу. Ноябрьский снег был неглубок и Глеб смог заехать достаточно далеко в глубь леса, застряв уже на просеке, где на открытом месте снега намело. Из канистры он вылил в салон двадцать литров бензина, бросил туда горящую зажигалку. Полыхнуло так, что Глеб покатился от машины кубарем. Побежал в испуге прочь. Он долго выбирался через лес к шоссе. Стало уже совсем темно. Только теперь он понял, как далеко оставил свою машину, и до неё ему идти несколько часов, не иначе.
Кроме Потёмкина и Китайгородцева, других постояльцев в монастырской избе не было. Утренние паломники, помолившись, разъехались. Других можно было ожидать не ранее завтрашнего утра, когда по близлежащей трассе пройдёт первый рейсовый автобус. Китайгородцев и Потёмкин заняли разные комнаты. От ужина Китайгородцев отказался. Не до еды. Лёг на скрипучую кровать, не раздеваясь и не зажигая света, разглядывал небеленый, из струганных досок, потолок. В полной тишине, царящей в доме, он услышал, как зазвонил мобильник в комнате Потёмкина, как Потёмкин что-то отвечает. Потом шаги.
— Анатолий!
Китайгородцев встрепенулся.
— Я ничего не понимаю, — признался Потёмкин, протягивая ему свой мобильник. — Поговорите с ним, пожалуйста.
— Алло! — сказал в трубку Китайгородцев.
— Алло!
Мужской голос.
— Это Алексей. Мы с вами встречались вчера в Калуге. Вы помните? Вы мне визитку гипнотизера подарили.
— А-а, да-да, — протянул Китайгородцев.
Сын Нины Петровны.
— У меня вашего телефона не было, так я на этот…
— Это неважно! Что случилось?
— Где моя мама?
— Я не знаю.
— Вы сейчас где?
— В монастыре.
— Правильно! — сказал Алёша. — И мама мне в записке написала, что поехала в монастырь! Она с вами?
— Нет.
— Как — нет? — сердито спросил Алёша.
Это был вопрос человека, который понимает, что ему беспардонно лгут.
— Дайте маме трубку!
— Её здесь нет, — сказал Китайгородцев. — Поверь мне! И почему ты решил, что она со мной?
— Она написала — «едем в монастырь». Не «едет», а «едем». Она не одна. Она и не собиралась ехать. И если она так внезапно сорвалась, не предупредила меня, значит, кто-то её туда увёз!
Подразумевалось, что Китайгородцев.
— Её здесь нет, — сказал Китайгородцев.
— Я обращусь в милицию!
— Это твоё право.
— Вас найдут!
— Я не прячусь, поверь. Тут есть гостиница такая для паломников…
— И мама там?
Ну, как ему объяснить? Что такое сказать, чтобы он поверил?
Китайгородцев открыл глаза и увидел Потёмкина.
— Доброе утро, — сказал Потёмкин.
Утро? За окном было серо. Ночь прошла.
— Какое число? — спросил Китайгородцев хриплым голосом.
— Шестнадцатое, — после паузы ответил Потёмкин.
Их взгляды встретились. Потёмкин не выдержал и отвёл глаза.
На улице Китайгородцев растёрся снегом. Как Михаил делал это ровно сутки назад. Потёмкин наблюдал за происходящим из окна. Китайгородцев обнаружил это и ему было неприятно. Он вернулся в дом.
— Будем уезжать.
— Куда? — спросил Потёмкин.
Китайгородцев пожал плечами в ответ. Он не знал. Да и какая ему, в сущности, разница?
В самой большой комнате, где и печь была самая большая в этом доме, паломники обычно трапезничали. Китайгородцев заглянул в холодильник. Несколько банок тушёнки — вот и все запасы. На лавке у стены, прикрытый чистым полотенцем, нашёлся хлеб. Немного зачерствел, но тем не менее выглядел аппетитно. Похоже было, что монастырской выпечки. Заводской хлеб таким не бывает.
— Позавтракаем, — предложил Китайгородцев.
Ему хотелось жить по привычному распорядку, как будто сегодня был обычный день. Потёмкин не возражал, поняв, наверное, что происходит в душе его спутника.
