Я не знаю, что делать с этой историей. Не знаю, относится ли она и к моему собственному
воспоминанию. Мой шприц был с прозрачной жидкостью, не красной. Каково значение красной
жидкости? Мы вообще говорим об одном и том же веществе?
Салли пробормотала что-то, что я не уловила. Я обернулась и заглянула в дыру. Ее глаза
там не было. Она сидела в нескольких футах от стены, и я впервые разглядела ее лицо.
Ох, я видела ее лицо во внутреннем дворе. Но там между нами было расстояние в
двадцать ярдов, и черты ее лица были в тени здания. В первый раз я рассмотрела ее резкие скулы,
совершенный рот в форме сердца. Рот, который сейчас подрагивал, несмотря на то, что ее глаза
были так же спокойны, как всегда.
Я вытаращилась на нее в изумлении. Сколько раз я смотрела в ее невыразительный глаз и
предполагала, что у нее вообще нет чувств? Все это время ее рот мог бы с легкостью ее выдать,
если бы я только увидела его.
— Что ты сказала? — спросила я.
Она подняла голову и повернулась в направлении дыры, хотя я и знала, что она не может
увидеть меня с такого угла.
— Теперь ты знаешь, почему я не очень общительна. Сканирование моего мозга показало,
что я не агрессивна. Я должна быть тут, в Лимбо, в безопасности, до конца моих дней. Но я хочу
быть в этом уверенной.
— Резать себя явно признак агрессивности, — сказала я. — Это выделяет тебя среди
других.
— Эти порезы — мой запасной план, — она вытянула руки. Она действительно себя
резала, все правда. Но не аккуратными, хирургическими разрезами. Порезы рваные и кривые,
словно она разорвала кожу крюком от вешалки. Или собственными ногтями.
— Девушки думают, что я режу себя, чтобы следить за ходом времени. Проще позволить
им так думать. Быть их живым календарем. Но, правда в том, что я не вынесу, если буду делать
это чаще одного раза в неделю.
— Зачем вообще это делать? — спросила я.
— В будущем я убила мужчину, Пташка. Но перед этим он изнасиловал меня, — она
сжала губы. — Я знаю, как думает АВоБ. Если они в какой-то момент решат, что я агрессивна,
недостаточно будет просто превратить меня в убийцу. Им нужно претворить в жизнь каждую
деталь из-за страха, что волны испортят их драгоценный строй.
— Но я покажу им, — ее голос стал грубее. — Изнасилование — такое преступление,
совершить которое они не могут заставить. Так что если я изрежу себя, если я заморю себя
голодом до состояния кожа да кости, тогда этот подонок почувствует такое отвращение, что он не
сможет изнасиловать меня. Верно?
Насилие — это, скорее, власть, не секс. И, кроме того, у них есть таблетки против
эректильной дисфункции. Они могут привести в порядок руки Салли при помощи лазера. Если у
АВоБ есть возможность вломиться к нам в мозг и вытащить наши воспоминания, то я сомневаюсь,
что они позволят небольшому физическому недостатку помешать им достигнуть их задачи.
Но ничего из этого я не произнесла вслух. Потому что надежда, неважно, насколько
иррациональная, — это очень сильная вещь. Когда обстоятельства против нас, когда сражение,
кажется, невозможно выиграть, надежда может быть тем единственным, что заставит нас идти
вперед.
Я не буду разрушать надежду Салли. Я не буду критиковать единственную вещь, которая
позволяет ей выживать.
Так что я прижалась глазом к дыре.
— Верно. Он окажется неспособен изнасиловать тебя. Ты будешь здесь в безопасности.
Она отвернулась, не ответив, и через пару мгновений, я тоже это сделала. Вернувшись в
угол своей камеры, я позволила одинокой слезе прочертить дорожку у меня на щеке. Теперь я не
могу позволить им получить мое воспоминание. И не позволю.
Я зажмурила глаза и вернулась к моему воспоминанию о будущем. На этот раз я тянула
время и начала с того момента, когда я иду по коридору, с ужасом ожидая, что же я обнаружу в
522 комнате. Я открыла дверь и попыталась смотреть куда угодно, кроме моей сестры. Мой взгляд
упал на плюшевого мишку, а именно на его голубую ленту.
Да! Я сделала это! Я изменила цвет!
Но мой восторг длился недолго. Есть дело, которое нужно выполнить.
Я перевела дыхание, призывая свою храбрость. Но Лимбо пропустил все мои резервы
через сито, и мне пришлось собираться с теми и так небольшими силами, что были у меня раньше,
прежде чем они совсем испарятся. Наконец, я повернулась и встала лицом к лицу с Джессой.
Бедная, милая Джесса с ее спутанными волосами и широкой улыбкой.
С пальчиками на ногах, встопорщившими простыню в трех футах от края кровати.
Поддавшись порыву, я представила эти же пальцы, смявшие ткань на расстоянии фута от изножья.
Когда я взглянула не нее снова, оказалось, что она словно подросла на два фута.
Волнение закопошилось у меня в животе. Я могу это сделать. Я могу изменить свое
воспоминание.
Сосредоточив свое внимание на ее лице, я стала лепить новое. Я убрала детскую
припухлость с ее щек и подчеркнула линию ее подбородка. Подобная работа — это ментальный
