На следствии выяснилось, что Мирович помощников не имел. Освободив пленника, он привез бы его в Петербург. Что будет дальше — рисовалось ему в общих чертах: мол, сбегутся солдаты, присягнут законному государю Иоанну VI, петербургские обыватели их поддержат и новый царь займет свое место во дворце, свободном от хозяйки, потому что Екатерина в это время находилась в Риге.
Императрицу сразу известили о бунте Мировича, и она возвратилась в Петербург, чтобы поторопить следствие и предупредить неприятные разговоры в публике и за границей.
Ей сразу стало спокойнее. Вероятный претендент был уничтожен. И, подписывая смертный, приговор Мировичу, Екатерина слегка пожалела беднягу.
На зимнего Николу в Петербург к Сумарокову пришел обоз, отправленный Петром Панкратьевичем, — пять крестьянских саней, нагруженных крупой, солониной, грибами и прочей снедью. Дворовые окружили возчиков, расспрашивая их о московских новостях, Иоганна распоряжалась приемкой добра, Сумароков же, щурясь из окна, пытался распознать Веру среди заиндевевших фигур в тулупах и катанках.
Лишь вечером, едучи с Прохором во дворец, Сумароков узнал от кучера, что из Москвы прибыла дочь и что барыня определила ее пожить вместе с отцом в каморке при конюшне. Надолго ли приехала, сказано не было. Петр Панкратьевич в письме с реестром припасов о Вере не упоминал.
На спектакле французской труппы Сумароков рассеянно смотрел мольеровскую «Школу мужей», в антракте, здороваясь со знакомыми, нарочито повернулся спиной, когда увидел графа Сиверса, и, едва опустили занавес, поскакал домой. Нужно было получше устроить Веру, и он обдумывал, что можно сказать Иоганне.
Жена ездила навещать родственников, как объяснила она, — семейство Балк множилось в Петербурге, выходцы из Германии продолжали вступать в русскую службу, — и возвратилась поздно. А может, она была не там, где сказала? Сумароков не старался узнать истинные причины ее частых отлучек. Супружеская верность выходила из моды, и рогатый муж сделался героем эпиграмм и басен. «Маханье» — флирт, ухаживание за девушками и чужими женами — благодушно признавалось в обществе необходимой забавой молодежи. Сумароков сказал об этом в своих эпиграммах, разошедшихся по городу:
Он писал о дерзкой жене и обманутом муже:
Сумароков припомнил еще одну свою эпиграмму. Женитьба в ней рассмотрена со всех сторон, и конечный вывод, вероятно, неизбежен:
Сам он таким советом в свое время не воспользовался. Жалеть ли об этом? Нет, он был счастлив, — пусть недолго, он отец двух дочерей, но только дети ныне связывают его с Иоганной…
Сумароков спросил у жены о московском обозе. Иоганна похвалила присланную отцом солонину и пожаловалась на затхлость гречневой крупы. Потом будто ненароком сказала:
— К Прохору-кучеру отпустили дочку. Девка молодая, сильная. Пусть помогает отцу на дворе и в конюшне.
— У батюшки она жила в доме, — возразил Сумароков, — и матушка доверяла ей все хозяйство. Нам такой человек не меньше надобен. Ты часто в отъезде…
Иоганна отлично разглядела Веру и поняла, что справку свою Сумароков дал не случайно. Он знает девку, видел ее в Москве, — может быть, выписал нарочно? Но тогда спокойнее, если она будет всегда на глазах, — удобнее наблюдать за ней и за мужем…
— Пожалуй, — согласилась Иоганна. — Возьмем ее — как это назвать? — в ключницы.
— У нас ничего не заперто, — засмеялся Сумароков, довольный, что судьба Веры меняется. — Старые ключи, что от батюшки переданы, растерялись, а других не заказывали. Но это неважно. Приставь ее к белью и припасам.
