Ведь столбовые все, в ус никого не дуют
И об правительстве иной раз так толкуют,
Что если б кто подслушал их… беда!
Сумароков возвратился из Москвы в смутном состоянии духа. Вслед за ним осенью, по первопутку, с крестьянским обозом, который повезет припасы для стола, назначенные отцом, должна была приехать Вера. Какое место она займет в доме, как встретит девушку Иоганна?
Задавая себе такие вопросы, Сумароков знал, что жизнь его еще более усложнится, но что иначе он поступить не может. Вера была ему необходима. Он часто писал о любви, не зная, сколь внезапно возникает чувство, для которого не существует преград, поставляемых обществом. Как перейти чрез эти преграды, не уронив дворянской чести и сохранив совесть человеческую? Думай, сударь, думай…
Нужно было понять и неудачу «Слова», написанного для коронации. Будто не погрешил он против своих убеждений, и, помнится, государыня сама о законах говаривала и выдержки из книги президента Монтескье вслух читывала. Она была тогда еще великой княгиней. Но неужели, поднявшись на другую ступень, человек должен отказываться от всего, чему верил, и находить для себя новые пути и цели?
А ведь, пожалуй, в этом причина перемены. Просвещение просвещением, но, взявши скипетр, держи его крепко, чему законы и помешать могут… Если так — умна Екатерина Алексеевна, ничего не скажешь, но будет ли она просвещенным монархом или склонится в деспотичество — лишь время покажет. И что-то уже замечается.
В Москве после коронации были большие разговоры о замужестве императрицы. Быть ли ей за Григорием Орловым? Он добивался этой чести, братья поддерживали его притязания. Марьяж сулил Орлову неслыханную силу.
Другие участники переворота брачный проект отвергали. Екатерина и сама понимала, что брак с Орловым не подходит ей ни в личных, ни в государственных целях, но некоторое время уклонялась от прямого отказа, потому что боялась восстановить против себя Орловых.
Григорий напирал на то, что такие браки в царском доме бывали, и приводил в пример Елизавету Петровну, повенчавшуюся в церкви с казаком Алексеем Разумовским. Орловы же как-никак российские графы.
Дворянство было настроено против брака царицы с Григорием, и, до конца убедившись в этом, Екатерина распорядилась прекратить толки о марьяже. Кое-кого из врагов Орловых, грозивших с ними покончить, выслали в деревни и посадили в крепость, а для прекращения разговоров о том, что в Москве-де зачали пропадать камер-юнкеры, был сочинен манифест о молчании.
Так для себя назвала свой указ Екатерина. Сенатский секретарь, предшествуемый барабанщиками, собирал народ и читал на площадях манифест с его полным титулом: «О воспрещении непристойных рассуждений и толков по делам, до правительства относящимся».
Рассуждения указано было прекратить. Екатерина писала:
«Являются такие развращенных нравов и мыслей люди, кои не о добре общем и спокойствии помышляют, но как сами заражены странными рассуждениями о делах, совсем до них не принадлежащих, не имея о том прямого сведения, так стараются заражать и других слабоумных».
Аресты в Москве среди гвардейских офицеров и придворных вызвали неприятные слухи, и продолжать эти меры не решились. Надо бы, конечно, людей с длинными языками предавать достойной казни, но, как говорила Екатерина, ей мешает сделать это природное человеколюбие. Потому приходится только увещевать подданных удалиться от всяких вредных рассуждений, нарушающих тишину и покой в государстве Российском.
Манифест о молчании очень смутил Сумарокова. Не то чтобы он отнес эти увещевания к себе, — нет, болтовня о том, что творится во дворце, никогда его не занимала, — но требование не рассуждать вызывало протест. «Не рассуждать» было приказом «не думать», а такой власти за монархиней Сумароков признать не мог.
Сомнения копились, и, чтобы избавиться от них, Сумароков собрался ехать к Панину.
Никита Иванович Панин был на год его моложе, но по службе и чинам обогнал далеко. Сын именитого генерала, он пошел по дипломатической части. Императрица Елизавета обратила на него свое благосклонное внимание. Панин уклонился от роли фаворита и уехал посланником в скандинавские страны — в Данию, а затем в Швецию.
В этой стране Никита Иванович провел двенадцать лет и возвратился только в 1760 году, когда императрица назначила его воспитателем шестилетнего Павла, сына Петра Федоровича и Екатерины. Очень скоро Панин восстановил дружеские связи в России, завел новые, сделался ближайшим советником правительства, и его слово нередко было решающим в вопросах внешней политики.
Шведские порядки нравились Панину. Там правил король, но волю его связывала конституция. Королевский совет, состоявший из родовых аристократов, зорко наблюдал за монархом, не позволял ему самостоятельных действий. Такой способ правления Панин желал видеть и в России. Сумароков был с ним согласен.
