Воспитатель наследника Никита Иванович Панин оставил эти жестокие слова без внимания. Он сам не любил Ломоносова и не мог простить ему дружбы с Иваном Шуваловым.
Екатерине Ломоносов, был не нужен, она разочаровалась в нем как в поэте, не пожелавшем ее похвалить, научные же заслуги покойного были ей неведомы. «Разорял казну»…
Императрица приняла меры предосторожности. Едва Ломоносов испустил дух, как в дом его примчался граф Григорий Орлов, собрал все бумаги, запечатал и отвез к себе. Больше их никто никогда не увидел.
Сумароков единолично владел теперь званием первого русского поэта, — первого, но не единственного. Писали и печатались молодые стихотворцы из Московского университета, которых собрал вокруг себя Михайло Матвеевич Херасков, — Ржевский, Нартов, братья Карины, братья Нарышкины. Старик Тредиаковский издал «Тилемахиду» — огромную эпическую поэму, перевод «Приключений Телемака», сочиненных французским аббатом Фенелоном. Сумароков читал эту книгу и негодовал на переводчика за дурной слог и неверное стопосложение. А может быть, сердился на Тредиаковского за прошлые доносы, каверзы да эпиграммы, особливо за самую краткую и обидную:
Некий Лукин, служивший у кабинет-секретаря Елагина, издал два тома своих сочинений и переводов, задевших Сумарокова. Лукин упрекал, что в комедиях его мало сходного с российскими нравами: «Как может русскому человеку, делающему подлинную комедию, прийти на мысли включить в нее нотариуса или подьячего для сделания брачного контракта, вовсе нам неизвестного… И какая связь тут будет, если действующие лица так поименуются: Оронт, подьячий, Фонтицидиус, Иван, Финета, Криспин и нотариус!»
Сумароков не думал, что на театре нужно показывать русские обычаи, — не в них заключена суть пьесы. На сцену попа не выведешь — духовная цензура не пропустит, венчание можно заменить брачным контрактом, беды не будет, если верно главное — высмеян старый купец, который женится на своей воспитаннице, не желая отдать в чужие руки ее приданое. Иван или Криспин, Тресотиниус или Злораден — все они и везде одинаковы, и зрителю важны не их имена, а характеры.
Летом 1766 года объявилась новинка — комедия «Бригадир». Привез ее из Москвы молодой автор Денис Фонвизин, переводчик Иностранной коллегии. Он читал пьесу мастерски, его слышал граф Григорий Орлов, и вслед за тем Фонвизин был приглашен во дворец. Начал он читать комедию робко, но вскоре приободрился и блеснул искусством. Императрица похвалила комедию, и на Фонвизина посыпались приглашения читать в домах петербургских вельмож.
Никита Иванович Панин встретил автора в парке Петергофского дворца и первый ему представился.
— Слуга покорный, — сказал он, — поздравляю с успехом. Ныне во всем Петербурге ни о чем другом не говорят, как о комедии и чтении вашем.
Фонвизин смущенно выслушал комплименты. Панин пригласил прочесть комедию великому князю.
— Государыня похваляет сочинение ваше, и все вообще очень довольны, — добавил он.
— Но я только тогда совершенно доволен буду, когда ваше сиятельство удостоите меня своим покровительством, — вежливо ответил Фонвизин.
Он поспешил по зову Панина во дворец, был усажен за обед в компании обычных гостей великого князя и после кофе прочел свою комедию. Слушатели — и Сумароков с ними — от души хохотали.
Никита Иванович заметил:
— Я вижу, что вы очень хорошо нравы наши знаете, ибо бригадирша ваша всем родня. Никто сказать не может, что такую же Акулину Тимофеевну не имеет или бабушку, или тетушку, или какую-нибудь свойственницу.
— Ваше сиятельство, — говорил Фонвизин, — для меня ничего лестнее быть не может, чем такое ваше одобрение.
— Это в наших нравах первая комедия, — продолжал Панин, — и я удивляюсь вашему искусству — как вы, заставя говорить такую дурищу пять актов, сделали, однако, роль ее столько интересною, что все хочется ее слушать. Советую вам не оставлять вашего дарования.
Фонвизин благодарил графа, был приглашен прочитать комедию у него, затем у брата его Петра Ивановича, потом его позвали к Захару Чернышову, к Александру Строганову — каждый день он был куда-то зван обедать, и всюду «Бригадир» принимался отменно хорошо.
Читал он на разные голоса и, обладая способностью подражать выговору знакомых, а проще сказать — передразнивать, после пьесы устраивал дивертисмент: показывал кого-нибудь из бывавших в том доме людей. Чаще всего Фонвизин изображал Сумарокова, говорил его голосом и притом именно то, что мог бы сказать по каждому поводу сам поэт. Он остро схватывал смешное в людях, и Сумароков невольно снабжал его материалом для многих сценок.
Однако эти представления разыгрывались без Сумарокова. Фонвизин знал горячий характер своего героя и прямых столкновений с ним избегал. Сумароков слышал, что молодой человек в домах Панина, Чернышовых, Воронцовых его копирует, посердился и отстал.
