По всем этим причинам к мертвым разрешалось обращаться только в случаях, когда семья оказывалась в поистине тяжелых кризисных ситуациях — например, если кто-то из домашних был серьезно болен и надежды на лекарства больше не оставалось. Тогда наси вызывали профессионального медиума — саньи, который всегда являлся глубокой ночью, когда все соседи уже спали. Он распевал заклинания из священных книг, аккомпанируя себе на небольшом барабане, танцевал, а затем впадал в транс. Духи не говорили с родственниками ни сами, ни посредством медиума — он только выдавливал из себя полузадушенным голосом описания того, что видел. Например, он мог сказать, что перед ним стоит высокий старик в пурпурной куртке, слегка хромающий и опирающийся на черную палку. «Ах, это же дедушка!» — восклицала семья, простираясь в поклоне. Затем родственники описывали болезнь пациента. «Старик улыбается, — сообщал в ответ саньи. — Он говорит, что мальчик выздоровеет через семь дней, если примет это лекарство». Он медленно диктовал, что и когда принимать. Семья снова простиралась в почтительном поклоне, услышав, что старик удаляется. Но старик мог рассудить и иначе — например, сказать, что случай безнадежный и что мальчик через три дня присоединится к нему в царстве мертвых.
Такие рецепты или пророчества считались стопроцентно верными — все говорили, что пациент всегда либо выздоравливает под действием прописанного лекарства, либо умирает в день и час, указанный усопшим предком. С помощью медиума можно было также привлечь к ответственности убийц, опрашивая их погибших жертв, или разрешить иные семейные затруднения. Беседы с мертвыми во сне были для лицзянцев обычным делом, и содержанию их придавалось немалое значение.
Как я уже писал, шаманы-томба повелевали огромным сонмом злых и вредоносных демонов, вечно досаждающих человечеству своими злодейскими кознями. Демоны поселялись в домах, где царил разлад, и подстегивали расстроенные мысли несчастных или подавленных людей, внушая им идеи мести, убийства или самоубийства. В насийских манускриптах эти существа имеют человеческую голову отталкивающего вида и змеиное тело. Томба говорят, что змееподобные дьяволы могут являться человеку в видениях, возникающих под влиянием длительного пьянства или безумия. Это вполне соответствует западной концепции галлюцинаций во время белой горячки. Церемониальные танцы томба предназначаются для того, чтобы заставить зловредных демонов, внедрившихся в дом, выйти, как говорится, на свет божий. Затем их торжественно угощают, изгоняют и заклинают никогда больше не возвращаться.
Божества относятся к отдельной категории — ими невозможно понукать или повелевать. К ним относятся и могущественные кланы нагарадж. Нагараджи — это героические духи великих нагов, или змей, в которых явственно опознаются библейские серафимы — ангелы со змеиными телами. Как и серафимы, нагараджи обладают человеческими лицами небесной красоты и могут полностью принимать человеческий облик. Многие женщины влюбляются в этих прекрасных обитателей мира духов, и в результате таких союзов рождаются особенно талантливые и красивые дети. Чтобы умилостивить нагарадж, устраиваются специальные обряды с подношением молока и лакомств. Обращаются с ними предельно учтиво. Культ нагарадж не ограничивается Лицзяном — они также очень популярны в Бирме и Таиланде. Нагов почитали и в древнем Ангкор-Торне, и их изображения до сих пор остаются главным мотивом храмового декора в Индокитае и Таиланде. В Китае культ нагов переродился в обожествление и почитание Дракона — нага с когтистыми лапами, владыки океанов, рек и гор. Одна из целей китайского фэн-шуя состоит в выборе мест для строительства домов и устройства могил согласно воле и благорасположению Дракона.
Считается, что нагараджи иногда воплощаются и живут в материальном мире — естественно, в обличье змеи. Один из них жил неподалеку от моего железодобывающего кооператива, рядом с деревней, которая стояла на покрытой редким лесом горе. Божество обосновалось в небольшой пещере, у входа в которую местные жители оставляли на почтительном расстоянии молоко и яйца. Не удовлетворяясь этими добровольными приношениями, время от времени наг выползал из пещеры и съедал то курицу, то молодого поросенка, так что визиты его вводили крестьян в большие расходы. Однажды вечером мне повезло увидеть его своими глазами. Это была огромная королевская кобра, старая и почтенная, а на ее поднятой голове, как я успел разглядеть, красовался гребень, похожий на петушиный. Мы быстро покинули это место, поскольку королевские кобры способны передвигаться со скоростью галопирующей лошади, а в случае укуса смерть настигла бы нас не позднее чем через полчаса.
