— Он уходил на работу! Несомненно! Полагаю, ничего особо выдающегося он не делал, но
— Понятия не имею.
— Боже милосердный, — разочарованно сказал Холмс. — Ватсон, неужели вы никогда в пору своей юности не посещали мюзик-холл? Спектакли там идут каждый вечер, а также днем в среду и субботу. Осмелюсь предположить, что вы могли бы увидеть Скотта на сцене театра «Эмпайр» в Глазго.
— Что за абсурд!
— Не спорю. Однако, если бы я каждый раз получал по гинее, когда абсурд оказывался реальностью, я давно бы уже превратился в богача.
Мы больше не возвращались к этой теме, пока не получили письмо от Дэвида Стюарта. Он сообщал, что Эдвард Скотт некоторое время работал ассистентом фокусника в мюзик-холле, а затем пропал. В ходе представления показывали трюк со стрельбой — апельсин на голове человека разлетался вдребезги при выстреле. Это один из древнейших цирковых приемов. Фрукт заранее разрезается на части. Когда раздается грохот пальбы, публика невольно закрывает глаза и сцену затягивает пороховым дымом, фокусник дергает за невидимую нитку и мишень превращается в мелкие кусочки. Храбрый, но скромный ассистент, помимо всего прочего, должен подготовить холостые патроны для пистолета.
— Уверяю вас, Ватсон, — сказал Холмс, протягивая длинные ноги к камину, — что Скотту ничего не угрожает, даже в том случае, если его вдруг арестуют. Доказать его вину теперь будет крайне затруднительно. Если уж они не смогли осудить Монсона, то Скотт им тем более не по зубам. Мистеру Стюарту и его коллегам пришлось бы для начала признать полную ошибочность своего обвинения против Монсона и справедливость всех моих выводов, до мельчайшей подробности. Не думаю, что они согласятся проглотить столь горькую пилюлю.
Как показало время, они и в самом деле не согласились.
Эта история началась дождливым осенним утром, незадолго до мировой войны. Шерлок Холмс сидел за столом, с которого еще не успели убрать остатки завтрака, и просматривал свежую почту. Я развернул «Таймс» и углубился в статью о сербском кризисе, но тут же отвлекся, услышав удивленный возглас моего друга. Увидев напряженное лицо и искрящиеся весельем глаза Холмса, я понял, что он изо всех сил пытается сдержать приступ смеха.
Наконец он взял в руки один из лежавших на столе листов бумаги и процитировал вслух:
— Черт возьми, Холмс! Кто такой этот Смит и кому адресована эта чушь?
Холмс скользнул взглядом по двум другим страницам и отложил их в сторону, покачав головой:
— Понятия не имею, мой дорогой друг. Во всяком случае, она определенно адресована не нам. Любопытно, впрочем, что в конверте нет сопроводительного письма. Но не сомневаюсь, что не позднее вечера мы узнаем новые подробности. Один момент! Вот еще одно послание от того же отправителя.
— Это уже более понятно, — добавил Холмс. — А вот и третий шедевр, отправленный, как и остальные, десять дней назад.
— Кем бы ни был этот мистер Смит, он демонстрирует подкупающую наивность в вопросах грамматики, не правда ли? — усмехнулся мой друг.
— Но почему эти письма отправили нам без всякого комментария?
— Полагаю, скоро все разъяснится.
Не произнеся больше ни слова, он растянулся на диване со скрипкой и партитурой симфонической поэмы Скрябина «Прометей». К моему неудовольствию, Холмс в последнее время излишне увлекся новаторской музыкой Стравинского и Скрябина. Подобная какофония может иметь некоторый успех в концертном зале, но ее звучание в доме просто невыносимо. По словам моего друга, «Прометей» заинтересовал его благодаря признанию композитора в том, что произведение продиктовано мифологией, религией и даже природой света. Трудно представить лучшую причину для того, чтобы не слушать такую чушь!
