Джозеф подошел сзади и легонько тряхнул доктора за плечо: «Эммануэль, прошу, хватит». Мистер Гиллеберт отпрянул- женщина была мертва, она спокойным пустым взором полузакрытых глаз смотрела на стену, где в резных деревянных рамах висели портреты семьи Аллертонов. Доктор упал на спину, провел руками по чернявым мокрым волосам, с силой надавил пальцами на закрытые веки и вдруг зарыдал, срываясь на крик.
–Прощай, Маргарет, – Джозеф, стоя над телом женщины, снял шляпу и перекрестился. Затем взглянул на напольные большие часы.
Стрелки показывали 23:45.
Неделю спустя. Берлингтон.
Шаг. Еще шаг. Спуститься по лестнице. Выйти за ворота. Сесть в машину.
–Милая, если страшно- скажи. Мы отложим поездку на другой день, – мама появилась сзади совсем незаметно, нежно обняла мои плечи и опустила голову, её теплое дыхание щекотало шею.
Я стояла на крыльце дома и чувствовала, как по телу катится крупная дрожь, ноги онемели от самых кончиков пальцев, паника нарастала- от голеней все выше и выше, к животу, затем к груди- и вот горло уже пронзила тошнота. Мои руки непроизвольно вцепились в дощатые белые перила, ногти расцарапали на них краску, тонкие пальцы побелели.
Джордж поднялся на ступени и потянулся ко мне ладонями, как бы предлагая помощь.
Не сегодня. Не могу.
Я уже собиралась пойти в дом, попробовала перетащить ватные ноги, но они предательски подкосились, увлекая меня вниз. Лужайка перед домом завертелась вихрем, я увидела нашу медного цвета крышу и ощутила на коже прикосновение чьих-то сухих гладких пальцев. Меня вынесли за ворота, усадили на заднее сидение машины- только пристегнутый ремень помог не вывалиться из нее на землю. Как по щелчку, все звуки разом исчезли, чернота кованных прутьев забора поглотила лужайку, мамин сад с гортензиями, бледно-голубое небо и белый фасад нашего дома- все слилось воедино, а затем схлопнулось, образовав пустоту.
Я с трудом подняла тяжелые веки. Голова звенела, как колокол. Мы ехали по пустой трассе вдоль береговой линии: за окном простиралось бесконечное серо-сизое море, белыми пенистыми волнами разливаясь на камни и бронзовый песок. Тело по-прежнему не слушалось, в глазах рябило, но я уже могла отчетливо слышать.
В машине играло радио. Мама, на переднем сиденье нашей новенькой Тойоты ритмично постукивала пальцами по рулю и высоким заливистым голоском пела «You can’t hurry love».
–Что, очнулась? – Саманта лукавым поблескивающим от самодовольства взглядом смотрела прямо на меня, -говорила, нужно было дать ей больше таблеток.
Она ехидно улыбнулась, не сводя глаз с моего бледно-зеленого лица.
Мама поспешно выключила радио. Все в машине притихли, будто раздумывая, как поступить. Джордж одной рукой притянул меня за плечо, тяжелая голова бессильно обрушилась ему на грудь. Я чувствовала, как он деревянными пальцами убирает со лба мои растрепавшиеся волосы.
–Хочешь воды? – он протянул к моим губам открытую пластиковую бутылку из-под Pepsi.
Там точно снотворное или успокоительное, но лучше уж так, чем самой вылезать из машины. За окном пронесся дорожный указатель: «Эрбфорд, 46 миль». Я вдруг уловила в зеркале заднего вида густой мрачный взгляд Роберта, он отвел его сразу, как меня заметил- еще один чертов кретин.
Со всем усилием я попыталась кивнуть Джорджу в знак согласия, мне хватило пары глотков, чтобы мир вновь завертелся и меня поглотила чернота.
Пульсирующая боль в висках то накрывала порывистыми приступами, то отступала, оставляя место глубокой пустоте. Я попыталась отыскать в ней хоть малейшие мысли, но новые всплески мигрени свели все попытки к неудаче. Поднять отяжелевшие подергивающиеся веки оказалось трудной задачей. Когда глаза полностью распахнулись, передо мной предстала незнакомая комната, окутанная мраком. Её освещал лишь догоравший в камине огонь и серебристые полосы лунного света, слабо пробивавшиеся в щели между задернутыми шторами. В темноте мне удалось разобрать очертания двух массивных кресел напротив, высокий буфет, небольшие, выдающиеся вперед рамы на стене. Воздух наполнил сладкий дурманящий запах гиацинтов. Я лежала на толстом теплом диване в окружении пышных, туго набитых, подушек, окантованных кружевом. Это явно была гостиная, но чья?
Мысли роились, как осы в гнезде, неспособные собраться в единую колонию. Глаза ощупывали холодные керамические вазы, ореховые квадратные рамы картин, шелковый абажур лампы, шершавую бумагу с гербом на резном столике у дивана. Меня заинтересовал этот герб. Я из последних сил приподняла голову с подушек и протянула руку к столу. Это была стопка вскрытых ранее писем, я пробежалась глазами по каждому из них- печать с изображением парусного корабля на волнах была лишь на одном.
«…от имени всей паствы Фриготеона выражаем искренние соболезнования…Упокой, Господи…»
«…семья Хилл глубоко скорбит…»
«…с чувством глубокой скорби и сострадания…»
«Светлая память о Маргарет Аллертон…»
