— А теперь, друг мой, человек, тебе нужно прибраться. Всё, что тебе не нужно — в огонь. Все вещи, которыми могли пользоваться прежние хозяева, — в огонь. Всё старьё, которое нельзя использовать, — в огонь.
— Кондратий, так там и стены гнилые… того и гляди, — рухнет!
Великан улыбнулся.
— Ты приберись пока, а там, когда он перестанет дичать, ты ему новое жилище сделаешь!
— Я? — удивившись, спросил Стенсер.
Некоторое время, пока Стенсер вытаскивал всякий хлам из сарая, ему помогал Кондратий, — складывал барахло так, чтобы то быстро прогорело. И как вскоре убедился Стенсер, великан знал толк в подобном деле.
Немало перепачкавшись, молодой мужчина с явным наслаждением наблюдал за взметнувшимся пламенем. Ещё больше его радовало понимание, что всё, грязная работа окончена. Только оставался ещё один вопрос:
— Что теперь?
Кондратий улыбался, подставляя руки огню.
— А теперь, всё, что мы можем делать, — это ждать!
«Чего ждать? — подумал Стенсер. — Как долго ждать? И чем это закончится?»
Только вслух он не решался озвучить свои мысли. Слишком уж странные черты стал обретать его знакомый. И не сразу, но Стенсер заметил некоторые изменения, — у верзилы руки покрывались густой шерстью. Они и прежде были сильно уж волосатыми, но теперь их начинал покрывать прямо-таки слой звериной шерсти.
Молодой мужчина понимал, что Кондратий очередной дух, но, только там, у сарая, он начал задаваться вопросами: «А что он за дух-то такой. И что он может? И чего от него следует ждать?»
И когда уже догорал огонь с ненужным, полусгнившим хламом, Стенсер лишний раз убедился, что его новый знакомый не так уж и прост.
Показался взволнованный, перепуганный домовой. Он шагал в сторону сарая, но часто озирался, и щурился подслеповатыми глазами. Стенсер хотел его окликнуть, но опоздал, — Кондратий первым кликнул старика.
— Эй, домовой! — зычным голосом проревел Кондратий. Он был, как и всегда, весёлый и улыбчивый. — Ты чего-то потерял… или, быть может, помощь, какая нужна?
Только старик замер, и так затравленно поглядел на Кондратия… и только мельком глянул на Стенсера, точно не признав.
— Да нет… нет… — дрожавшим голосом, сказал домовой.
— Да ты брось! Говори, чем тебе помочь?
— Не… не-е-е нужно. Я сам… справлюсь.
Кондратий раскинул руки. Усмехнулся.
— А то гляди… Тебе и твоим братьям… я в помощи ни по чём не откажу!
Старик запинаясь, как-то неясно поблагодарил и… бросился наутёк ничем не хуже дворового. А Кондратий вздохнул и… неожиданно сник. Он печально поглядел на Стенсера, после на предзакатное солнце, и сказал:
— Поздно уже… пойду я… пока чего-нибудь не случилось.
Стенсер хотел что-нибудь сказать ему, но просто глядел, как Кондратий, огромный, с широченными поникшими плечами уходил в сторону далёких полей. Смотрел и не понимал, что только что случилось, почему он так быстро переменился в настроение и…
«Почему Будимир так испугался?»
Оставшись в одиночку, рядом с догоравшим кострищем, молодой мужчина пытался разобраться и в своих чувствах.
«С одной стороны, как-то жутко он выглядел… но ведь только что…» — на него столь сильно повлияла недавно разыгравшаяся сцена, что даже мысленно не получалось понять своего отношения. Только чувства боролись меж собой, точно дикие звери. С одной стороны боязливость и опасливость, с другой жалость и сострадания».
Уже поздним вечером, когда кругом густились сумерки, а он возвращался домой, Стенсер понял, почему ему было жаль Кондратия: «Он точно не желал так поступать. Как будто бы, вне зависимости от своего желания, не мог поступить по-другому».
Только зайдя домой, увидев домового, Стенсер сказал:
— Будимир, есть разговор!
Старик, словно не услышав, развернулся, и молча, скрылся за печью.
Молодой мужчина пытался поговорить с домовым, обращался к нему, только тот молчал.
— Да чего ты разобиделся-то? Что я тебе сделал? — удивляясь, говорил человек.
Только домовой молчал, ни на что не реагировал. И даже когда Стенсер сготовил ужин, на приглашение поесть, старик ответил молчанием.
«Чем я его задеть успел?» — изумлялся Стенсер.
У него были догадки о причинах такого поведения домового, но не больше того… только догадки… много догадок. И одна «краше» другой.
«Обиделся, что я дворовому решил помогать? Взъелся, что с Кондратием общался? Не понравилось, что дворового из сарая прогнал? Костёр, который мы с Кондратием сделали, чем-то задел? Разобиделся, что его не спросил и не посоветовался с ним?» — и многое, многое другое, переполняло его голову. Целые вереницы образов выстраивались, и поочерёдно мучили его.
