Отец что ж, он отец, он от детей подальше. Да к тому ж если не очень и любит... Детей начинаешь любить через жену, а жену-то свою первую, Любанину мать, дебрянскую княжну Феодосию и не успел князь Иван полюбить. Что там: сначала сводят незнакомых людей, к тому же до глупости молодых, — ему было 15 лет, а ей и вовсе 14, — толкают их, несмышленых, в общую постель... Пока медовый месяц, там беременность со всеми ее тяготами и некрасивостями, там ребенок, и уж потом некоторое успокоение, обвычка, но тут-то она и ушла... Не успел Иван пристыть к Федосье сердцем, покручинился недолго, да и забыл! А уж дочь... Хотя бы сын, а эта — на что она годна?
Тогда люди куда проще были, над детьми сильно не дрожали, оттого что часто рожали и часто хоронили, и сиротка затерялась в княжьих хоромах, с самого-самого раннего детства предоставленная самой себе. Конечно, ходили за ней как положено, и кормили, и одевали по-княжески. Подводили и к отцу. Он гладил ее по головке, расспрашивал недолго, смотрел ласково, но и равнодушно, и отпускал... Ей хотелось прижаться к нему, посидеть на коленях, поделиться своими заботами, такими важными, большими... а не выходило.
Отец был не очень-то и суров, не то что князь Семион, от одного взгляда которого забивалась по щелям челядь, но которого, кстати, Любаня совсем не боялась и подходила к нему смелее, чем к отцу. Равнодушие ребенок чует раньше даже зла...
При таких обстоятельствах одни дети озлобляются, становятся неврастениками, другие угасают в смирении и апатии, но дорога им (тут подразумеваются девочки) одна — в монастырь. Место отца, матери, сестер, братьев занимают быстренько смиренные, благоверные, ловконькие старушки, странницы, молящие, поющие, славящие Бога.
Взяли они под свою опеку и Любаню. Просто характер девочки был крепок, не давал сломить ее сразу в смирение. Любаня вечно была занята, любопытствовала, интересовалась, все время пыталась чему-то научиться, узнать. Как это у девушек кружево получается? А как рубаху шьют? Почему весной лед в погреб наваливают? А почему из овечей шерсти нитка получается, а из собачьей нет? Почему курица каждый день яйца несет, а гусыня только весной, да и то с десяток? Почему молоко киснет? Как масло получается? А как тесто приготовить? И т.д. и т. д...
Да, интересная была девочка, необычная. И самостоятельная очень. Только зажужжали и заболтали бы и ее, не встреть она в эту осень на мокром крыльце князя Михаила. Он перевернул ее жизнь, стал главной заботой. Он был пленник, стало быть, несчастный. Его надо было жалеть и оберегать. И Любаня взвалила на себя это тяжкое дело.
* * *
Прошло почти три месяца, наступили самые короткие в году дни, завертели вьюги, затрещали морозы. Кориат пообвык, поосмотрелся на Москве. Перезнакомился с половиной города, завел друзей, собутыльников. Быстро узнал, что бояре московские вовсе не так единодушны и дружны, как кажутся со стороны, что у них тут свои партии, крупные и мелкие, что интересы свои они отстаивают весьма рьяно, и из-за этого возникают между ними частенько нешуточные свары, а то и попросту жестокая грызня. Главный интерес бояр был, как, впрочем, и везде, пожалуй: возможность влиять на князя. Тут соперничали две группировки, одну из которых возглавлял Алексей Петрович Босоволков, другую могущественнейший тысяцкий Василий Протасьевич Вельяминов, бывший первым подручником еще у Калиты. Влияние Вельяминова было огромное, свидетельством тому служило уж то, что он сумел дочь свою выдать (шутка ли!) за брата самого великого князя. Ведь случись что с Семионом, и она становилась великой княгиней! Партия Босоволкова не имела сил соперничать с Вельяминовыми явно. Она бы вообще не имел никаких шансов, если бы сам Василий Протасьевич себе не подгадил. Завысился, особенно после породнения стал на самого великого князя давить. А Семион этого не любил! И крепко осадил зарвавшегося родственничка, отодвинул от себя. Тут и поднялись ставки Алексея Петровича.
Кориат старался не вникать глубоко в суть этой борьбы, ни к чему это ему было, он разобрался в ней лишь настолько, чтобы подружиться с теми и другими и регулярно пьянствовать там и там, умудряясь ни тех, ни других при этом не обидеть.
Что касается бояр, стоящих более или менее в стороне от этой главной «заботы», те все были Кориату темные друзья и наперебой приглашали к себе и сажали на почетное место, потому что без Кориата и его историй пир был не пир и хмель невеселый.
Из сказанного можно понять, что жизнь Кориата в Москве была насыщенной и напряженной, а по утрам во всех смыслах тяжелой.
