— Орда снова начинает стягиваться в один кулак, и если бы не два обстоятельства, нас уже бы так погладили по головке, что мало не показалось. Но Орда собирается под Мамаем. Это самый сильный там сейчас человек, и если Орда соберется, объединится, то (по моему мнению) только под ним. Я видел его в Сарае, слышал его разговор. Он умнее всех тамошних ханов и огланов, вместе взятых, так что... Но Мамай возрос на каффианских и сурожских деньгах. От взаимодействия с этими городами, с их купцами, он имеет больше, чем от всей причерноморской Орды. Я абсолютно уверен, что он никогда не пойдет вразрез с интересами причерноморских городов. А те, в свою очередь, ничего не могут без Константинополя. Ты представляешь Константинополь?! Все европейские товары идут на Восток, и прежде всего в Кафу и Сурож, через него.
— Ты был там?
— Был, конечно!
— Что, впечатляет?
— Да уж не то, что Сарай. О, Константинополь — это потрясающий город! Он громаден, он прекрасен, он величествен, но главное — там люди со всего света и там можно найти все! Представляешь, если Константинополь хоть малость обидится на Кафу? Пролив Босфор такой узенький! Кафа никогда и не подумает как-то конфликтовать с Константинополем, а Мамаю очень невыгодно ссориться с Кафой. И это очень обнадеживает! Но если он соберет и подчинит Орду...
— Но если ее соберет и подчинит кто-то другой, нам будет только хуже.
— Да, просто без него она бы могла еще долго или вообще не объединиться. Но теперь поздно об этом говорить. А в том, что Мамай поднялся и укрепился, велика и твоя с твоим дядюшкой заслуга.
— Моя?!! — Дмитрий был ошарашен, но сразу понял, куда клонит Феофаныч. И о чем он сейчас скажет.
— А чья же?! Те западные царьки, которых вы разгромили на Синей Воде, составляли весьма сильную оппозицию Мамаю. Причем в самом Крыму, в сердце его владений. Он их сильно опасался, ведь там (я, правда, не знаю — кто) были чингизиды. И тут вдруг вы!
— Вдруг... — криво усмехнулся Дмитрий. Дело, которое он считал главным из всего сделанного до сих пор, показалось — да что там! Оказалось — дешевым обманом, а это было отвратительно!
— Ну конечно не вдруг. Я не очень давно получил верные сведения. Впрочем, я никогда не сомневался, просто тогда не знал наверняка.
— Чего?
— Что у Олгерда с Мамаем была в тот момент договоренность насчет Ябу-городка. Олгерд шел наверняка, зная, что Деметру Мамай не поможет.
Дмитрий живо вспомнил все подробности того сложнейшего для Литвы года, когда в разгар подготовки южного похода Орден трижды наносил Олгерду удар в спину, и тем не менее тот не отказался от этого предприятия, хотя потери и уступки Ордену могли оказаться вполне сравнимы с приобретениями в результате разгрома татар. Да, он просто не мог отказаться от уже обговоренных условий, потому что боялся Мамая больше, чем немцев.
— Но стоила ли овчинка выделки? Ведь насколько я знаю, все южные области Литвы, подольские, киевские земли возвратились к выплате дани татарам.
— Каким татарам! И какую дань!
— То есть ты полагаешь, что уговор между Мамаем и Олгердом существует до сих пор?
— Я не думаю, я знаю.
— Но против кого же?.. Хотя понятно...
— Да. Против нас прежде всего. Но это если слишком окрепнем. Мамаю нас в черном теле нельзя держать, ведь мы подданные Орды. Ему от нас деньги нужны. Потому для нас сейчас главная задача: показать себя Орде ограбленными дочиста Литвой. Что и нетрудно. И вообще, в принципе, правда. А Литве подставить ножку с помощью Ордена, что почти уже сделано. А в самой Литве поддерживать оппозицию Олгерду, Андрея прежде всего, но не дать ему сесть на литовский стол в случае смерти старого мерзавца. А Ордену не дать задушить Литву. А Орду не спровоцировать на помощь Твери. А Тверь придушить, но придушить так, чтобы Олгерд опять не влез, а там еще и немцам себя показать... В общем, видишь, что дел у меня, необходимых и срочных, всегда больше, чем возможностей их сделать, — Феофаныч глядел весело, задорно и тянул к Дмитрию ковш — чокнуться, а тот, придавленный и пришибленный развернутой перед ним картиной, не сразу даже и сообразил, что глава московской дипломатии просто хочет с ним выпить.
Продолжение этого разговора воспоследовало довольно быстро. Прошло всего с неделю, Юли все не давала о себе знать, и Бобер совсем было уже собрался в Серпухов, когда его вдруг позвал к себе Данило Феофаныч. «Опять насчет Олгерда чего-нибудь? Неужели он немцев стукнул? Это было бы удивительно. А может, они его?!»
Данило встретил как всегда — радушно, но озабоченно:
— Медку?
— Нет, конечно.
— Почему?!
— Раз позвал, значит, задачка. Значит, не до меда.
— Хм! Как ты меня... Но сегодня никаких задачек. Сегодня только слушать и запоминать. А потом исполнять.
— Во даже как! А кто приказывает?
— Ну, если тебя так заботит субординация... — Феофаныч едва заметно усмехнулся (и Бобру стало стыдно), — ...то митрополит.
— Боже упаси! — Дмитрий поднял руки, протестуя. — Я подумал, если это князь...
— Ладно, углубляться не будем. Дело важное. Очень! Помощнички у нас очень ретивые оказались.
