В самые первые суматошные дни после ухода литвин, пока не вернулась Люба, он сумел-таки исчезнуть ненадолго с глаз своего окружения и смотаться в Балашиху. Усадьба осталась цела, хотя и ограблена вчистую: в сараях ни курицы, в доме ни тряпки. Впрочем, все село было цело, и в некоторых дворах уже копошились возвратившиеся хозяева. Дмитрий нашел мужичишку пошустрей, спросил, знает ли он этого дома хозяйку, а когда тот сказал, что знает, и начал хвалить, сыпанул ему горсть денег, так что тот онемел и выпучил глаза, и попросил за домом присмотреть, чтобы не разломали и не сожгли. А хозяйка, как вернется, пусть даст знать.
— Дыть кому ж?! — мужик подобострастно заглядывал в глаза.
— Ты ей лицо мое опиши — она поймет.
— Да, мил человек, личность у тя... Что усищи, что глазищи — ни с кем не спутаешь!
Данило Феофаныч, не доехавший до Переяславля и командовавший во время нашествия своими подопечными из Дмитрова, вернулся в Москву вместе с князевой родней. Как бы во главе этого домашнего табора. На пиру, устроенном Великим князем при встрече, он демонстративно уселся рядом с Бобром и подчеркнуто у него одного очень подробно и обстоятельно повыспросил все подробности осады, из первых рук, так сказать. Настроение у него, в противоположность другим приехавшим, было очень приподнятое, боевое, он оценивал случившееся ни в коем случае не как поражение, а почти как победу, а если уж говорить о его дипломатии, то как полную победу. То, что удалось всерьез (и как он надеялся — надолго) столкнуть лбами Литву и Орден, давало возможность управиться со многими внутренними делами и попытаться сделать главное из них: окончательно прищемить хвост Мишке Тверскому, без чего невозможно было решать никакие внешние дела, ни государственные, ни церковные.
Пользуясь таким его веселым и легким настроением, Бобер с помощью ковша и умелых заинтересованных вопросов вытащил Феофаныча на такой разговор, который запомнил надолго, а для себя осознал, наконец, в полной мере как сложность всей вершившейся вокруг политической жизни, так и щекотливость положения московских руководителей, а заодно и то, насколько не главной пока еще оказывалась его теперешняя деятельность по реконструированию московской армии на фоне тех грандиозных усилий, которые предпринимались москвичами, а особенно митрополитом и Данилой с его дипломатическим окружением, для того чтобы не дать утонуть, исчезнуть, быть раздавленным, растоптанным молодому и слабому московскому государственному образованию.
— Вот уж не думал, что для устройства церковных дел надо бить Литву, — Бобер подзадоривал Феофаныча осторожно, но тот не намеревался осторожничать, оценивать вопросы, он развивал собственную мысль, а так как был уже навеселе и побаивался сбиться, то следил больше за собой:
— Хха! Церковные... Церковные у нас, да и не только у нас, стоят сейчас впереди государственных. Разве не так?
— Может, и так. Но ведь они очень общие, и как их привязывать к конкретному месту и времени?
— Людей объединяют и разъединяют идеи. Главная и самая могущественная идея — религия. Христианин не пойдет защищать басурман от христиан, да и вообще от кого бы то ни было, а христиан от басурман — пойдет! Христианин легко кинется бить басурман (просто так! просто за то, что он иноверец! смотри, что новгородские ушкуйники творят), а вот бить христиан — крепко сперва подумает! И слава тебе, Господи, что дядя твой Олгерд — такой упертый кретин! Крестись он и поддержи христиан, что бы тогда сказал Константинополь? Не посадил ли бы он тогда в Киеве угодного Олгерду митрополита и не подчинил ли Алексия ему? Ведь сил у Вильны поболее, чем у Москвы, да и вообще Москва под татарами, ее невозможно считать самостоятельной силой, а Константинополю — и вот где съезжаются и сливаются дела церковные и государственные — дозарезу нужна сила, помощь со стороны, потому что сами они уже не в состоянии справиться с наседающими на них турками. И почему они ставят на Москву и поддерживают Алексия, хотя он вынужден благословлять татар? Да потому, что язычнику Олгерду глубоко начхать, что сделают с Константинополем турки, а Москве (и подмятой, и зависимой) — нет! Москва хоть как-то, да поможет. А если помочь ей подняться?! Отшвырнуть татар! Стукнуть, а еще лучше — обратить в христиан язычников-литвин! Тогда и турок можно перестать бояться. Они ставят на нас, потому что им пока ставить больше не на кого. А для нас поддержка Константинополя — это сейчас все!
— Ну уж, так уж...
— Ну почти все. Ты понимаешь, сейчас то, что патриарх окорачивает ставленников Олгерда в Киеве и подвластных Олгерду епархиях, даже не главное.
— Вот как! А что же? — Дмитрий искренне удивился.
— Главное, что мы сохраняем определенное равновесие с Ордой.
— Но каким же образом? Я не вижу связи, — Дмитрий действительно не успевал следить, размах расуждений Данилы подавлял.
