Хоть этот использовавшийся в магических ритуалах гимн и содержит достаточное количество темных аллюзий, тем не менее из его текста очевидно, что пояс связан с каким-то божеством, завязывающим его, и приносит своему обладателю мудрость, а также покаяние и силу Индры — верховного божества индийского пантеона. Не менее явственна какая-то связь пояса с темой смерти: во втором четверостишии он оказывается оружием древних мудрецов-риши, являясь убийцей героев (очевидно, вражеских), а в следующем четверостишии упоминается владыка царства мертвых Яма, сопровождаемый, согласно индийской мифологии, двумя собаками. Вместе с тем очевидно, что после освящения и соответствующих ритуалов пояс должен был принести своему обладателю долгую жизнь, о чем прямо говорится в завершении гимна. Среднеперсидское сочинение «Бундахишн», восходящее в своей основе к утраченной космогонической части Авесты и определяющее самые главные явления в том или ином классе объектов, называет священный пояс из нитей кустик главой одежды, что также указывает на почитание данного предмета в иранской среде.
Обобщая приведенный в настоящей главе материал, мы можем констатировать, что отдельные черты мифологического охотника-первопредка, отождествляемого с созвездием Орион, сохранились у многих славянских народов. Хоть они и не были связаны с именем Боя, однако восходили все к тому же архетипу, что и он. Образ охотника присутствует в фольклоре и мифологии у всех трех восточнославянских народов, а также поляков. Если белорусские предания сохранили прямое указание на то, что Бой был первопредком их народа, а переданное Саксоном Грамматиком западнославянское предание знает его как сына бога и богатыря, то русская и украинская сказки утратили эту особенность вместе с именем главного героя, но зато сохранили легко узнаваемый астрономический подтекст, почти полностью пропавший в белорусских преданиях. Правда, образ первопредка угадывается в русской сказке, которая в слегка завуалированной форме отсылает нас к идущему с индоевропейских времен мотиву инцеста брата и сестры. Кроме того, в ней, как и в белорусских легендах, сохранились образы двух собак, сопровождающих героя, и, в отличие от других памятников славянской традиции, указание на мельницу как мифологический образ прецессии. Также в ней присутствует и характерный образ Малой Медведицы, обеспечивающей воскрешение героя и его собак. Понятно, что сложнейшая система символов, излагающая представления о смерти и воскресении, равно как и о смене космических эпох, была принадлежностью жреческого сословия, а не рядовых общинников. Перед нами, таким образом, еще один осколок, казалось бы, безвозвратно утраченной бесценной мудрости славянских волхвов. Украинская сказка хоть и не сохранила этих подробностей, но зато относит время действия к весьма древним, если не сказать, первобытным временам, и в ней есть указание на связь Ориона с солнечным рассветом, присутствующую в греческой и индийской традициях. Наконец, и в русской, и в украинской сказках есть другой архаический индоевропейский мотив вражды к охотнику женского персонажа — подробность, утраченная белорусским фольклором. Следы матриархальной революции мы видим не только на материалах сказок, но и в замещении женскими персонажами образов, изначально принадлежащих Ориону, таких как Жива, богиня полабов, или название созвездия Девичьими зорями на Руси. Охота, как было показано выше, достаточно тесно связана в славянской традиции с магией. Кроме того, и сам образ охотника объединяет в себе полярные понятия смерти и плодородия.
