Наблюдение за мамиными безуспешными попытками наказать Элизу доставляло Розе особое удовольствие. На каждую попытку кузина равнодушно моргала голубыми глазами, беспечно пожимала плечами и говорила лишь: «Да, тетя». Казалось, Элиза искренне не понимает, что ее поведение может оказаться проступком. Особенно леди Мунтраше раздражало, как Элиза пожимает плечами. Мама давным-давно избавила Розу от иллюзий по поводу превращения Элизы в достойную юную даму и вполне довольствовалась тем, что дочь сумела убедить кузину одеваться как следует. (Роза принимала мамину похвалу и заглушала тоненький голосок, который шептал, что Элиза выкинула потрепанные бриджи лишь потому, что перестала в них влезать.) Леди Мунтраше говорила, что в Элизе что-то сломано, точно кусочек зеркала в телескопе, который мешает работать как следует. Так и Элиза не чувствует должного стыда. Разговоры Элизы о магии и феях подпитывали костер маминого гнева. «Безбожный ребенок, — говорила она. — Но разве можно было ждать иного с таким языческим детством?»
Словно прочитав мысли Розы, Элиза заерзала рядом с ней на диване. Они сидели неподвижно уже почти час, и тело Элизы гудело от нетерпения. Мистеру Сардженту постоянно приходилось напоминать ей, чтобы она не хмурилась и сохраняла позу, пока он наносит последние штрихи, Роза слышала, как художник днем ранее говорил маме, что уже закончил бы картину, если бы девица с огненными волосами не отказывалась позировать столько, сколько нужно, чтобы запечатлеть выражение ее лица.
Леди Мунтраше передернуло, когда он это сказал. Она бы предпочла, чтобы Роза позировала мистеру Сардженту одна, но Роза решительно воспротивилась. Элиза — ее кузина, ее единственная подруга, разумеется, она должна быть на портрете. Потом Роза немного покашляла, поглядывая на маму из-под ресниц, и вопрос был закрыт.
И хотя небольшая вредная часть Розы наслаждалась маминым неудовольствием, на участии Элизы она настаивала искренне. Прежде у Розы никогда не было подруги, не предоставлялось возможности, а если бы и предоставилась, то зачем друзья девочке, которой недолго осталось жить? Как и большинство детей, волей судьбы привычных к боли, Роза находила, что имеет мало общего с другими девочками ее возраста. Ей было неинтересно катать обручи или убирать кукольные домики и быстро становилось скучно, когда заводились утомительные беседы о любимом цвете, номере или песне.
Но кузина Элиза была не такой, как другие девочки. Роза поняла это с первой же встречи. Взгляд Элизы на мир был удивительным и свежим, она часто совершала абсолютно неожиданные поступки. Поступки, которые мама терпеть не могла.
Лучшим в Элизе, даже лучшим, чем ее способность злить маму, был дар рассказчицы. Она знала невероятно много чудесных сказок, подобных которым Роза никогда не слышала, страшных историй, от которых у Розы бегали мурашки по коже, а спина покрывалась испариной: о другой кузине, о лондонской реке, о злом плохом человеке со сверкающим ножом и, конечно, о черном корабле-призраке в бухте Чёренгорб. Хоть Роза и знала, что это очередная выдумка Элизы, она любила ее слушать. Призрачный корабль на горизонте — Элиза утверждала, что видела его и немало летних дней провела в бухте, надеясь увидеть снова.
Лишь об одном Элиза никогда не рассказывала Розе: о своем брате Сэмми. Его имя лишь раз соскользнуло с ее языка, но она немедленно умолкла, когда Роза стала расспрашивать подробности. Мама сообщила Розе, что у Элизы когда-то был близнец, брат, слепленный из одного с ней теста, мальчик, который трагически погиб.
Одиноко лежа в кровати, Роза воображала его смерть, смерть маленького мальчика, утрата которого совершила невозможное: лишила рассказчицу Элизу слов. «Смерть Сэмми» сменила «Бегство Джорджианы» на посту любимой фантазии Розы. Она представляла, как он тонет, падает, чахнет, бедный мальчик, которому до нее принадлежала привязанность Элизы.
— Сидите тихо, — велел мистер Сарджент, указывая кистью в сторону Элизы. — Прекратите извиваться. Вы хуже, чем корги[29] леди Асквит.
Роза моргнула и постаралась не изменить выражения лица, когда заметила, что отец находится в комнате. Он стоял за мольбертом мистера Сарджента и внимательно наблюдал, как работает художник. Нахмурясь, он наклонил голову, чтобы лучше видеть, как ложатся мазки. Роза была удивлена, она никогда не замечала за отцом интереса к искусству. Единственным известным ей предметом, к которому он питал нежность, была фотография, но даже ее он умудрился сделать скучной. Отец никогда не фотографировал людей, только жуков, растения и кирпичи. И все же он здесь, прикован к портрету дочери. Роза чуть выпрямилась.
Лишь дважды Розе выпала возможность наблюдать отца с близкого расстояния, и то в детстве. Первый раз — когда она проглотила наперсток и отца призвали сделать снимок для доктора Мэтьюса. Второй случай оказался не столь удачным.
