Денис отметил про себя, что всем «тёмным» делам Кипрова более десяти лет. Это могло означать, что новое тысячелетие он начал относительно чисто. «Или так ,по крайней мере, нам должно казаться» – подумал про себя Волчаков. – «Дел в итоге оказалось даже больше чем я рассчитывал. Есть в чём покопаться. Жаль лишь, что ни один из следователей, работавших над этими делами в то время, сейчас уже не на службе. Хотя посоветоваться это не должно помешать» – Денис продолжал копаться в бумагах: «Дильман, Дильман» – бормотал он, – «Кто же ты? Нигде у нас о тебе ни слова. Степан Петрович, вроде, упоминал, что его знает Алик, владелец одноименного заведения. Но этого невообразимо мало. Может Добрич зря переживает?».
Во время этих мыслей в кабинет к Волчакову протиснулась голова и произнесла: «Здорова!». Данная часть тела принадлежала Эдику. Эдику Солнцеликову. Эдик был коллегой Дениса из соседнего отдела. Причем если Волчаков олицетворял собой всё самое лучшее, что может быть в человеке и в представителе власти, то Солнцеликов наоборот, самое худшее.
Эдик был ровесник Дениса, но будучи на службе столько же лет, сколько и последний, не добился ровным счётом ничего. Нет, он приходил на работу вовремя, раньше тоже не сбегал. Со всеми другими коллегами, а особенно с начальством был до тошноты вежлив. После разговора с ним оставалось ощущение, что тебя вымазали медом. При этом со своими подчиненными он был совершенно другим. Половина слов была абсолютная брань и маты. Причем складывалось впечатление, что он гордится этим.
Треть дня Эдик проводил в разговорах со своими друзьями, к которым он обязательно обращался «братан». Диалоги эти не славились наличием интеллекта. Как правило, разговор шёл либо о чьей-то машине, либо о чьей-то бабе, причём именно не о девушке, а о бабе, или о том, как хорошо жить на земле таким чётким пацанам, как Эдик. По работе он делал ничтожно мало, а если делал, то об этом знали все – начиная с уборщиц, заканчивая начальниками, причём даже других отделов. Получив хоть какое-то задание сверху он обходил абсолютно всех коллег по цеху и, как бы невзначай, а порой и не как бы, говорил что-то вроде «Вот мне тут дали кое-какую работёнку. Сразу видно, что что-то сложное. Посмотри у тебя было такое? Было? Да? Да ну, чё ты гонишь, такого у тебя не могло быть. Может быть что-то похожее, попроще». Эдик яростно хотел быть среди уважаемых следователей, чтобы его мнения тоже спрашивали. Поэтому когда кто-то заходил к нему и случайно говорил о том, что не знает как поступить, Эдик вставал в боевую стойку.
– Что, Кирилл, не получается что-то? – интересовался Эдик, – это бывает, я пока свою первую сотку дел не сделал, тоже ошибался, а потом решил, что хватит!
Кирилл был ещё молодым сотрудником и ещё не знал всех особенностей Эдика, чем тот с удовольствием пользовался.
– Так ты уже сто дел закрыл?
– Охохо! Еще на втором году службы!
– И перестал ошибаться?
– Ты думаешь я за свой базар не отвечаю? Так тебе нужна помощь или нет?
– В общем-то нет, я уже у Дениса спросил.
– У Дениса? – Эдик всегда вытаращивал глаза и кривил лицо, словно начинало пахнуть тухлой капустой, когда слышал имя «Денис». – Нашёл у кого спрашивать!
– А Степан Петрович сказал, что лучше к нему.
– Это тебе так наш любимый шеф сказал? Прямо он? Лично? – продолжал нападать Эдик.
– Ну-ну да, – уже заикаясь отвечал молодой Кирилл.
– А ты знаешь почему он так сказал?
– Ннет… – еще тише промычал Кирилл.
– Потому что Степан Петрович думал, что я слишком занят. А к этому волчёнку тебя отправил потому что у него работы нет, ничего серьезное ему не доверяют. Давай показывай, что там у тебя.
Посмотрев с умным видом на листки, Эдик поднимал глаза на Кирилла и резко спрашивал:
– И в этом ты не можешь разобраться? Позор! Я даже помогать тебе не буду! Я то думал, что у тебя что-то мощное, а тут делов-то на пять минут. Теперь ясно почему шеф тебя к Денису направил. Для него как раз.
На самом деле Эдик, разумеется, не знал как решить это дело, но с помощью возраста и бесконечного гонора он умудрялся дурачить молодых сотрудников. У него были свои, специально выдуманные им, фразочки, которыми он очень гордился и считал их невероятно остроумными. Вот скажет так причмокивая пухлыми губами «маааленькая папина девочка (дочка)» – это его такое обращение ко всем девушкам, когда настроение хорошее. Или, если необходимо было ответить шутливо на оскорбление он употреблял что-то вроде «мужской половой орган в отходах жизнедеятельности», только, разумеется, каждое указанное выше слово, нужно менять на мат и просто нецензурное слово соответственно. Сказав это, он улыбался во весь рот и начинал смеяться. Смеялся даже после того, как объект ответа уже давно как вышел.
