— Да понимаешь, Колька Чугунов прямо-таки с глузу съехал. Заниматься бросил, не ест и не пьет. Доходит парень.
— Почему доходит-то? Что стряслось с ним?
— Да как же, по тебе сохнет. Зашла бы ты к нам, успокоила парня. Сорвется ведь на сессии, обязательно сорвется.
— Значит, ты по его поручению каждый вечер около наших окон шастаешь?
— Нет, почему по поручению. Я сам. Может, думаю, увижу.
— И долго ходить собираешься?
— Не знаю. Как ты.
— А как с Колькой Чугуновым быть?
— Да, это проблема. Жалко парня, сорвется.
— Это был, — смеясь заканчивала обычно рассказ Лариса о своем муже, — наверное, первый и последний случай, когда Митя свои интересы поставил на первый план. Но и то, если бы не Стрижов, не решился бы Ромашко на этот подвиг. Рассказал ему Митя о своих терзаниях. Стрижов, чертыхаясь, кляня его последними словами, потащил нас в загс, свел, одним словом. А с распределением что вышло? Приходит вечером Митя домой убитый, расстроенный.
— Что, — говорю, — случилось?
— Да, понимаешь, в Приозерск некому ехать. У Нади Кириенко замужество подвернулось, у Феди Чесночка мамаша при смерти. В дирекции целый переполох.
— Ну так что, может, поедем? — спрашиваю я.
Он так и вскочил от радости.
— Правильно, — говорит, — давай поедем. В Москву мы с тобой всегда вернемся. Поработаем в Приозерске год-два — и с опытом в столицу.
В столицу мы, правда, так и не вернулись, присохли к Приозерску. Но ничего, не жалуемся. Только Митя долго сокрушался от того, что подшутили над ним. Замужество у Нади Кириенко состоялось лишь через два года. Мамаша у Феди Чесночка тогда не могла находиться при смерти, так как почила в бозе за пять лет до этого».
Ромашко, занятый какими-то чертежами, услышав, что рассказывает Лариса своим подругам, упрекнул ее:
— Зачем ты, Ларка, только такие, невыгодные для меня, сюжеты вспоминаешь? А себя да еще Стрижова этакими херувимами выставляешь. Может, расскажешь, как я однажды ушел от тебя?
Лариса рассмеялась.
— Было дело. Из песни слов не выкинешь. Только убежал-то ты опять-таки к Анатолию Федоровичу.
— Ох, действительно. Ведь я же у Стрижовых от тебя скрывался.
…Как-то поздно вечером Ромашко ворвался к Стрижову в состоянии крайнего возбуждения. Этот всегда тихий и робкий увалень был разъярен. Не говоря ни слова, ринулся к домашней аптечке, выпил какое-то лекарство, осушил стакан уже остывшего чая и все никак не мог прийти в себя.
— Может, ты все-таки объяснишь, что с тобой стряслось? — спросил Стрижов.
— Хотите знать? Пожалуйста. Могу ли я сесть на этот диван?
— Конечно. Можешь даже лечь, если очень хочется.
— А Полина?
— Что Полина? Прежде всего, ее нет, она в отъезде. А если бы и была, то что за беда? В общем, садись или ложись — как тебе заблагорассудится.
Ромашко, удобно устроившись на диване, проговорил:
— Имейте в виду, Анатолий Федорович, что я к вам надолго.
— Не понимаю.
— Ушел из дому.
— Как это ушел?
— Так вот — ушел. Совсем. Вы, надеюсь, не хотите, чтобы я окончательно погиб?
Кто кем руководил в этой семье, ни для кого не было секретом. Но жили они более или менее дружно. И вдруг такой сюрприз!
Стрижов потребовал от Ромашко объяснений.
— А что тут объяснять? Лариса — просто-напросто ведьма. С Лысой горы. Жизнь мою она превратила в ад. А так как виноваты во всем вы — принимайте у себя беглеца.
— Ну, а при чем я-то здесь?
— Если бы вы, Стрижов, тогда меня насильно не увезли в чертов загс — не было бы этого кошмара.
— Ну ладно, допустим, я ошибся. А что все-таки случилось? Пока я ничего не понял.
— Как вам известно, мы в прошлом году получили квартиру.
— Припоминаю. Новоселье было довольно шумным.
— Да-да, вы ведь были у нас! Ну так вот, справили мы это самое новоселье, и что-то, знаете, случилось с моей половиной. Видно, подхватила она где-то барахольный вирус. Ни сна ни отдыха: магазины, очереди, очереди, магазины… День и ночь я слышу только одно: сервант, диван, торшер и тому подобное. Наконец обзавелись мы разными гарнитурами. Думаю, вот теперь отдохну. Но оказалось, только тут-то и начались мои мучения. Представляешь, прихожу домой и сразу слышу истошный крик супруги:
— Куда тебя несет? Неужели до сих пор не уяснил, что нельзя в квартиру входить в обуви? Сними ботинки и тогда входи.
— Успокойся, — говорю, — не шуми по пустякам.
Она еще пуще:
— Да как на тебя не шуметь? Пальто опять не вытряхнул? Не вытряхнул, спрашивай тебя?
Даю справку:
— Тряс, — говорю, — ей-богу тряс.
Тогда она вдруг ударяется в пространные рассуждения, как это важно. Внушает, что такое пыль, сколько в ней содержится различных инфекционных бактерий. Верхняя одежда — это, оказывается, хранилище пыли и рассадник инфекции.
— Особенно твое ратиновое пальто. Посмотри сам, оно же буквально все серое.
— Так ведь у него цвет такой серый, — отбиваюсь я. — При чем тут пыль и разные там инфузории?
— Все равно, возьми за правило: как подходишь к дому, снимай пальто и вытряхивай.
Ромашко страдальчески вздохнул и продолжал:
— Должен сказать, что мальчишки во дворе меня и так уж гусаком прозвали. Как начинаю трясти это свое пальто, они шумят: «Во дает! Будто гусак-гуменник перья чистит!»