Слышали ли вы рассказы о гриппозной иголке? Что-то кружится перед глазами, мягкое и ускользающее; кружится то медленно, то неистово; то становится почти микроскопическим, готовым вонзиться, то разрастается невероятно; и все время слышится звук, похожий чем-то на беспрерывный злорадный хохоток, на вой ветра, на пение пчелы… Почему это названо иголкой, не знаю. Но в детстве я кричал сквозь бред: «Иголка!.. Иголка!..» — и старался укрыться от нее, и никто из взрослых не мог меня понять.
— Иголка!..
Ни на фронте, ни в госпитале она не возникала передо мной. А вот сейчас закружилась снова.
Я слышу ее почти забытый голосок и опять, как тогда, не могу ее разглядеть.
И вдруг из облачка, которым она окружена, проявляется лицо Шулейкина. Он смотрит на меня маленькими глазками.
— Здорово вас прихватило, — говорит он.
— Здорово, — говорю я. Шепчу. — Иголка, — говорю я.
— Давайте я вам полотенце на лоб мокрое… — говорит он.
— А-а-а, — говорю я, — полотенце на лоб?.. А потом пальцами за горло?..
Опять визжит иголка и устремляется в меня. Распухает, распухает… Холодное, мокрое ложится на лоб… И из этого вылезает Шулейкин. Он отряхивается от воды. Он пытается обнять себя правой рукой. Как это смешно…
— Зачем вы это делаете?.. Что это должно обозначать?
— Мокрое — это хорошо, — говорит он.
Я ведь не о том его спрашиваю.
Жужжит иголка, похожая на веретено.
— Сильно вы простудились, — говорит Шулейкин. — Надо одеваться потеплее…
— Все вы жулики, подделыватели оценок, — говорю я.
— Беречься надо, — говорит он. — У нас ведь врача не дозовешься…
— Вы меня подлогам учите?.. — спрашиваю я.
— Тут с врачами туго, — говорит он. — Это не Москва.
— А мы ведь налоги платим, — говорю я.
— Ну ладно, ладно, — говорит он, — при чем тут налоги?
— У нас ведь бесплатная медицинская помощь! — говорю я.
— Тсс, — говорит он.
— Вот я умираю, — говорю я, — и никому я не нужен. Разве это справедливо?
— От этого не умирают, — смеется он. Он смеется все громче, все громче, и смех его сливается с воем иголки, она уже совсем рядом… Сейчас!..
Я просыпаюсь.
Ночь.
Шулейкин ходит по келье. Он весь черный. Он ходит вкрадчиво, тихо, словно и не касается пола. Он что-то переставляет с места на место. Мне страшно и смешно.
— А вы откуда взялись?
— Спите, спите, — говорит он и спрашивает сам себя: — Разгорелся примус? — И сам себе отвечает женским голосом: — Еле разожгла, чёрта!..
Я смеюсь. Он думает, что я сплю, и сам с собой разговаривает так странно.
Иголки нет. Прекрасно!.. Тишина.
— Клюквы хочется, — говорю я.
— А чтобы мама ладонь на лоб положила, не хочется? — спрашивает он.
— Хочется…
Он добр невыносимо!.. Мучил меня, мучил, а теперь добр.
— Да, в Москве все это удобнее, — говорит он, — паровое отопление, телефон… Мне иногда хочется все это бросить к черту — и туда. Серо мы живем…
— А здесь кто останется? — спрашиваю я.
— А гори оно всё! — говорит он и машет черной рукой.
И снова, словно из-под подушки, выныривает иголка, и истошно орет, и, приплясывая, движется на меня.
— Иголка!..
Шулейкин наклоняется надо мной и клювом ударяет меня в лоб.
— Пошел прочь! — кричу я и просыпаюсь.
Ночь.
Шулейкин сидит над книгой, скрючившись.
— Зачем вы пришли?
— Вас нельзя одного оставлять… То да се… Я тут почитаю…
— Почитаю… почитаю… — говорю я. — Почитай отца с матерью… — Я смеюсь. — Вы ведь директор все-таки. Поручили бы уборщице не спать всю ночь.
— Да бросьте вы, ей-богу, директор… директор… Я — Мишка из-под сохи. Сегодня директор, а завтра — говновоз… А вам уже полегче стало… Это я вам две таблетки аспирина запихнул. Великое средство.
— А от геморроя оно помогает? — смеюсь я.
— Хорошо бы еще лимончик съесть, — говорит он.
— А вам в любви везет? — спрашиваю я.
— Одну любил, да она меня не любила, — говорит он.
— Только одну?
— Говорила, что дурак я, деревенщина… Вот так…
— Ну дальше, — говорю я. — Люблю трагедии.
— Какие там трагедии, — смеется он. — В жизни все проще, смешнее.
— Она красивая была?
— Казалась красивой… И вот она меня отвергла… За то, что я — серый деревенский кобелек… А она — городская интеллигентка, с образованием, через день в филармонии бывает…
— Ну, это еще не образование, — говорю я.
— …Да еще от меня казармой пахнет. Я тогда только что с фронта демобилизовался…
Теплый воздух в келье то сжимается, то разжимается, и, наверное, потому Шулейкин, как лодка, то проваливается куда-то, то взлетает… Смотреть больно. Я закрываю глаза.
— …Она надо мной посмеивается. «Хорошо, — говорю я, — я тебе покажу…» А у меня — восемь классов образования. Нос брюквой.
Он замолкает.
— Я не сплю, — говорю я. — Просто у меня глаза устали.
