— …Тогда кругом голодно было. А у матушки моей — картофель. Я гружу его на подводу и — в Тулу. И — в институт педагогический. За аттестат зрелости на барахолке мешок отдаю. Два мешка — профессору привожу на дом. Он краснеет весь. Кричит на меня: «Это что, взятка? Взятка, да?!» А сам слюну глотает… «Да не взятка, — говорю я, — какая взятка? Вон у вас дети голодные, да и сами вы…» Одним словом, взял он картошку и заплакал… Вот так. А после экзамен у меня принял… Куда ж ему деваться? И поступил я в институт.
— Эээ, — говорю я, — вот вы как всех облапошили.
— Это для начала, — говорит он, — потом все своим горбом брал. Диплом в кармане. Возвращаюсь. А здесь — три учителя и два ученика. Да и учителя-то все липовые, без дипломов. Назначают меня директором. А я люблю рыбу ловить… Но я помню эту гражданку. И соглашаюсь быть директором.
— Интересно! — говорю я.
— Начинаю командовать. Мне смешно: я — Мишка из-под сохи — за картошку аттестат купил. Директором стал! Дают мне оклад. Покупаю я драповое пальто. Иду к ней… к той самой…
— Аааа, — говорю я, — интересно.
— Ничего интересного: дура дурой…
— И ничего? — спрашиваю я.
— Что — ничего? Ну, переспал я с ней… раз, другой… Ничего… Так вот и ничего. Смешно и скучно. И удрал обратно. Чуть было пальто драповое не оставил… Работаю. Привожу первые сведения по успеваемости в район. Одни двойки… Они — на меня! Угрозы… Я думаю, зачем мне это? Выгонят… Теперь снова за картошку не купишь, не то время… Собираю своих инвалидов и говорю им, что за двойки не с учеников, а с них спрашивать буду… Ну куда им деваться?.. Они ставят тройки… Им-то что?.. Все идет прекрасно.
— А женщина та?
— А черт ее знает. Я ее не встречал больше.
— А мать Веры Багреевой?
Он сверлит меня своими маленькими глазками.
— Сплетни это, — говорит он.
— Говорят, что вы эту школу создали, — говорю я.
— Говорят, — смеется он.
— Это что, враки? — спрашиваю я.
— Может быть, и не враки, — смеется он.
Он куда-то вдруг проваливается. Потолок бесшумно обрушивается и заслоняет от меня все.
И я просыпаюсь.
Ночь.
Лампа еще светит. Шулейкин читает книгу. Нос его выступает из темноты розовым таким уголком.
— Мне сны снятся или это явь? — спрашиваю я.
— Сны, — говорит он. — Это бывает при гриппе… Реальные картины.
— Вы мне свою жизнь рассказывали, — говорю я.
— Теперь такой грипп свирепствует, азиатский, — говорит он.
— Значит, мать Веры Багреевой — это сплетни? — спрашиваю я.
Он кивает и смотрит на меня внимательно.
— Здесь сплетни любят, — говорю я.
— Конечно, место маленькое. Все на виду.
— И в учительской что ни скажи — сразу везде известно.
Он смеется, потом говорит:
— Анекдот вспомнил. Один жалуется. Безобразие, говорит, вчера одному человеку сказал: так твою мать, а сегодня уже весь город повторяет!..
Он смеется. Действительно смешно. Так твою мать — и весь город повторяет.
— Вы еще молоды, — вдруг говорит он. — В учительской не нужно особенно откровенничать. Люди ведь разные бывают…
— А что мне люди?
— Так, на всякий случай.
— Да плевал я на все.
— Вы ведь говорили, что в нашем просвещении сплошные подлоги?
— Ну и говорил. Плевать мне…
— И что колхоз в Васильевке развалился?
— А что? — спрашиваю я. — Разве не так? Ну и что?
— Ничего, — говорит он.
— А, наплевать, — говорю я.
— Надо поосторожнее, — говорит он.
— А я ничего не говорил! — кричу я. — Не говорил…
И просыпаюсь.
Утро.
В келье никого нет. Солнце заглядывает в окно. Как хорошо, что весна наконец! И грипп меня оставил. Только слабость — руки не поднять.
Вдруг Вера Багреева зайдет навестить. А может быть, приснится… А может быть, и это утро мне приснилось… А может быть, и не приснилось…
— Конечно, — говорит Маракушев, — без картошки мне нельзя. У меня четверо… Гы-гы… — И говорит Шулейкину благодушно: — Вот этот участочек мне подходит…
— Видите, как хорошо, — улыбается Шулейкин. — А в прошлом году вы всё кричали…
— Гы-гы… — говорит Маракушев, — чего вспоминать…
— А вы помните, как в прошлом году кричали? — говорит Шулейкин.
— Ну чего вспоминать, — говорит Маракушев.
Шулейкин на плане участков делает пометки карандашом. Клара Ивановна записывает в блокноте.
— Мне бы вот этот участочек, — кто-то из учителей тычет пальцем в план.
— Вам ведь уже выделили, — говорит Мария Филипповна, и губы ее белеют.
— А мне бы вот этот, не этот, а вот этот…
— А у меня самый худший в прошлом году был, — смеется Виташа, — вот уж теперь я разговеюсь!
— А вам, Виктор Павлович, — говорит Шулейкин, — остается прошлогодний.
Картошка бессловесна? Это предрассудок. Виташа кричит. А перед моими глазами возникает желтоватое тело картофелины. Она таращит свой глазок. Кожура лохмотьями колышется на ее теле…
— Тише, — говорит Клара Ивановна и кивает на дверь учительской. — Там ведь учащиеся. Тише.
— Что — тише? — говорит ей кто-то из учителей. — Себе лучший кусок забрали, а теперь — тише…
— Да с какой стати я опять ту же самую дрянь брать должен?! — кричит Виташа.
Он стоит у стола. Его растоптанные латаные валенки отбивают какой-то незнакомый танец.
