— Давайте сюда, — говорит она цыганским своим голосом и протягивает руку Абношкину. Он дает ей ведомость. Она подписывает ее быстро, размашисто. Возвращает ему.
— Спасибо, — сопит Абношкин.
— Может, вы нас все-таки в дом пригласите? — спрашивает Шулейкин.
— Как ваши детишки поживают? — спрашивает Мария Филипповна белыми губами.
— А зачем в дом? — спрашивает мать Веры так, что хочется уйти поскорее.
Остается последний дом. Он на самом краю. Мы подходим к крыльцу и останавливаемся. На крыльце стоит молодая женщина с ребенком на руках. Рядом с ней — две белобрысые девочки. А чуть впереди — молодой мужчина в гимнастерке, и в руке у него топор, словно он дрова поколоть собрался.
— Здравствуйте, друзья, — говорит Мария Филипповна.
Они молчат.
— Эх, беда мне с вами, — хрипит Абношкин. — Ну чего ты, Коля? Чего? Впервой, что ли? — а сам глаза отводит.
— А что, председатель, — говорит Коля спокойно, — я сейчас вот их всех порешу, — и показывает на свою семью, — а посля за вас примусь…
— Хулиганство какое, — шепчет Мария Филипповна.
— Партизанский сын, — подобострастно смеется Виташа.
— Вот он весь как есть, — говорит Коля.
— Ну ладно, Николай, — говорит Абношкин, — выходит, мы с тобой после переговорим. Другие вон все подписались…
Мы уходим в поселок.
— Ладно, — хрипит Абношкин, — идите, схожу коровник посмотрю.
— Почему это одни женщины в избах? — спрашиваю я Виташу.
— Или войны не было? — спрашивает меня Абношкин, уходя.
Мы идем молча.
Вдруг что-то похожее на резкий трамвайный звонок прокатывается над Васильевкой… Когда мне исполнилось пять лет, я сел в трамвай, проехал одну остановку по Арбату и очутился на Смоленской площади. Я вышел в незнакомом мире. Было страшно. Мой трамвай, гремя и позванивая, ушел куда-то в небытие. И уже другие вагоны сновали вокруг так, что дух захватывало… Я вскарабкался в обратный вагон и вернулся к дому. И так я стал поступать ежедневно и знал уже все дома на Арбате между Смоленской площадью и Плотниковым переулком. И была весна, солнце, радость путешествия… А красный трамвай был моим личным экипажем, моим кораблем, моим танком, поездом дальнего следования. Я трясся в нем, прижатый пассажирами к дальней стене площадки, и пытался пошевелиться, но не мог, и не вышел на Смоленской площади, а трамвай ринулся дальше… Куда-то… Все кончилось. Я не плакал. Я сошел на следующей остановке. Вокруг простирался незнакомый мир. Он назывался Плющиха. Куда я попал?.. И я заплакал. Ах, как страшно было потеряться! Я не верил в спасение. Но оказалось, что даже отсюда трамваи возвращаются обратно. И я втиснулся в вагон, и он понес меня со звоном, с громом и молниями мимо домов и прохожих и высадил меня возле самого моего дома! Я стоял оглушенный, а он умчался дальше — спасать кого-то другого. И другие красные трамваи, добрые и надежные, бежали мимо меня. И я понял, что они не могут погубить, что они всегда вернут тебя к твоему дому…
Вечером собираемся в учительской. Приехал инструктор из райкома. У него усталое, небритое лицо туберкулезника.
— Ну как у вас? — спрашивает он у Шулейкина.
— У нас очень хорошо, — говорит Мария Филипповна, — все как один… Все ведь понимают, не первый год…
— В прошлом году сумма-то больше была, — говорит инструктор, поглядывая в ведомость.
— Трудно, — говорит Шулейкин, поглядывая в окно.
— Там ведь ни одного почти мужчины нет, — говорю я, — неужели никто об этом не думает?..
Виташа толкает меня в бок.
— Мы знаем об этом, — говорит инструктор.
— Пошли бы сами, посмотрели бы, что там творится… — говорю я, — позор просто…
— Вы напрасно горячитесь, — говорит мне Мария Филипповна, и губы ее белеют, — товарищ инструктор не мог ведь… Он доложит кому следует…
— Вот так мы и живем, — говорит председатель Абношкин, тяжело дыша. — Садитесь. Ну хоть сюда вот… — Он усаживает меня на красный облупленный табурет. — Сашки дома нету… — Он говорит с трудом. В груди у него хрипит что-то. — Поговорим… Ты ведь поговорить пришел?
— Поговорить.
— Ну и ладно, поговорим. Может, выпьешь?.. Ну не надо…
— А у вас всё заботы?
— Заботы, они всегда, — хрипит он. — Без забот разве жизнь бывает? Это и хорошо, что заботы. Вот только до сына рук не дотяну… Плох он, наверное?
— Саша ваш? Нет, он хорошо учится. Он такой самостоятельный.
— Ишь ты… Строптив?
— Бывает, что и строптив… Разве это плохо?
— Ишь ты, — посмеивается он. — А разве хорошо? — И, помолчав: — Попробовал ты крестьянской работы? Ну, как она?
На его мясистом, красном лице — хитроватая улыбочка. Он думает — я сейчас плакаться начну. Сейчас он будет говорить, что не посеешь — не пожнешь, что городу без деревни не прожить. «Хлеб!» — скажет он многозначительно.
— Скучища у нас, а? — говорит он.
— Это есть.
— Ты бы организовал чего-нибудь, учитель.
— А Шулейкин?
— А чего Шулейкин? Мишка на директорстве своем запутался. Все ведь смеются. Он человек темный. Дела своего не знает.
— А вот вы сельское хозяйство знаете?
— Я знаю, — хрипит он. — Давай по маленькой? Нет? Ишь ты…
— Что же колхоз ваш скрипит?
