— А во что он школу превратил! — кричит Виташа. — Все из-за него перегрызлись. Вы бы посмотрели, как он несправедливо картофельные участки распределял! И всякие разговоры… И на стенках всюду написано: «Кобель». Это о ком? Разве таким должен быть директор?!
Шулейкин пунцов, как переспевший помидор. И жалкая улыбка шевелится на его губах. А может быть, он плачет?.. А Виташа кричит, как Шулейкин по ночам прокрадывается к одной вдове…
— Это уже сплетни, — тихо говорит Шулейкин.
— Продолжайте, Виктор Павлович, — требует Петунин из своего угла.
Что делается?! Неужели это все из-за меня?
— Гы-гы, — говорит Маракушев, — а вы ведь, Михаил Андреевич, мне дров нарочно не давали, пока снег не пошел.
— Врете вы все, — говорит Шулейкин, не поднимая головы.
— Нет, он не врет! — стучит Петунин ладонью по столу.
— Гы-гы, — говорит Маракушев. — Вру, вру… А вот не вру!
— Так ему, гаду, — шепчет мне Виташа. — Допрыгался!
Что делается!.. Шторм. Ураган. Корабль сейчас на дно пойдет. Во все дыры вода льется. А тряпочки поверху плывут… Кто прав? Кто?.. Почему я тоже не кричу? Что мне, Шулейкина жаль? За что мне его жалеть? Топите его! Топите! Пусть знает!
…А потом я догоняю Петунина в коридоре.
— Что же теперь будет с Шулейкиным? — говорю я. — Теперь что, снимут его?..
— Решение облоно о снятии есть, — говорит он. — Почему «теперь»? Засиделся Шулейкин…
— Значит, это все из-за меня? — говорю я.
— А при чем здесь вы? — говорит он и смотрит куда-то мимо меня и быстро уходит прочь.
Все расходятся. Почти никого не осталось. Только Шулейкин стоит у дверей учительской. Курит. И Мария Филипповна стоит рядом. И я слышу:
— Да вы успокойтесь, Михаил Андреевич…
— А я и не волнуюсь, Мария Филипповна…
— Вы не обращайте внимания…
— Да что вы…
— Мало ли что говорят…
— Вы сами успокойтесь, Мария Филипповна…
— Как они это нехорошо!..
— Ничего, ничего… Пустяки…
Уже пять дней прошло, как Шулейкина сняли. Нового директора пока нету. Обещали прислать. Экзамены на носу. Клара Ивановна пока робко командует. Все ходят тихие.
— Как же теперь Шулейкин будет? — говорю я Марии Филипповне. — Уедет?
— Зачем же ему уезжать? — удивляется она.
— Да трудно ведь… Был директором… Теперь насмешечки…
— Я с ним говорила об этом. Я ему говорю: «Вам бы лучше уехать, Михаил Андреевич…» — а он мне: «Зачем мне ехать? и куда мне ехать?.. Что я, учителем не могу работать?..» Да и вообще, я давно знаю… — она говорит шепотом, — он ведь не очень-то директорством своим дорожил… Он ведь не хапуга…
— Хапуга?..
— Ну он покой любит. А директору-то, знаете?.. Каждому ведь свое. Директором надо быть энергичным. Правда? А он книжки любит читать… Помечтать.
Теперь почти вся школа взялась рыть ямы и столбы устанавливать. Уже десять столбов вкопали.
Маракушев посмеивается:
— Гы-гы… А мне свет ваш не нужен… Я и с лампой хорош…
— Эх, вы! — говорю я. — Ученики мозоли натирают… А вы?..
— Гы-гы… — смеется он. — Молодым везде у нас дорога…
Но он приходит все-таки.
— И вы здесь, Михаил Андреевич? — удивляется он.
— А что ж тут странного? — говорит Шулейкин из ямы.
— Да вроде бы директором были… Неудобно, должно быть…
— А вы помогайте лучше, — говорит Маша Калашкина.
А Шулейкин ничего не говорит. Он роет. Почти одной левой рукой. Правая у него какая-то странная.
— Вы все-таки решили уехать? — говорит мне Шулейкин.
Мы сидим на круглом гладком бревне под вековым дубом. Сквозь свежую листву ударяют тонкие солнечные струи. В поселке тишина. Ваня Цыганков сидит рядом. Он в резиновых сапогах. Рядом с ним — Коля Зимосадов.
— Решил, — говорю я. — В город тянет… Я ведь бродяга. — Я смеюсь… — И вообще дела всякие. В газету меня зовут.
— Да, — говорит Шулейкин. — Вон и учителей новых прислали. Все с высшим образованием.
— Нам бы еще печи в школе починить, — говорит Ваня Цыганков.
Жара. Июнь.
Коля Зимосадов сидит как на семейной фотографии — ладони на коленях. Неподвижно.
Вот так же он сидел на экзамене. Потом вышел и сказал все без запиночки. О, Коля!.. Шулейкин присутствовал на экзамене у меня в классе. Он ставил всем лучшие оценки, чем ставил я.
— Зачем же так сурово? — сказал он мне. — Они же прекрасно отвечают…
После письменных экзаменов получилось шесть двоечников!
— Вот так, — сказал я.
— Ничего, — сказал Гена Дергунов. — Осенью пересдадим.
— Лучше бы не пересдавать, — сказал Шура Евсиков.
— А я уж не пересдам, — сказала Маша. — Всё.
— Замуж Машка собралась, — сказал Саша Абношкин.
— Не, — сказала Маша, — я на торф поеду. Работать. Там по семьсот рублей заработать можно. Эх вы, колы мои, колы!
— Зато без обману, — сказал Ваня Цыганков.
После этого как раз я и сказал им:
— Я тоже уезжаю.
Они не кричали. Не побежали ко мне. Было недолгое молчание. Потом Ваня Цыганков сказал:
— Я бы тоже уехал…
И все засмеялись.
— Вот теперь вы и уезжаете, — говорит Шулейкин, вытирая пот со лба.
Жара. Полдень. Ребята встают и уходят.
— Мы скоро, — говорит Коля Зимосадов.
— Ребята, вы не забудьте вернуться, — смеется Шулейкин.
Он вытирает пот со лба. Он сидит в черном пиджаке.
Он машет рукой.
