Он усмехается и вешает ружье на стену сарайчика. Потом оборачивается ко мне и снова усмехается:
— Ну что, упрел? Да? Бежал, что ли?
— Жара, — говорю я.
И мне хочется обнять его.
Посвящаю моему дяде Николаю и памяти моей тети Сильвии
Прошлое, давно прошедшее, минувшее, былое, история — какие торжественные понятия, перед которыми, наверное, следует стоять с непокрытой головой. Да неужели, думаю я, такое уж это прошлое? Такая уж это история? Да ведь это было совсем недавно: лето в Тбилиси, жара, позднее утро. Мы как раз собирались уезжать к морю. Я и дядя Николай перетряхивали чемоданы. Тетя Сильвия отбирала летние вещи. Мне было семнадцать лет. Вдруг отворилась дверь, и вошла без стука наша соседка. Мы шумно ее приветствовали. Она сказала белыми губами:
— Вы что, ничего не слышали?
— Слышали, — сказал дядя Николай, — столько чего слышали… А что вы имеете в виду?
— Война, — сказала она.
— А-а-а, — засмеялся дядя Николай. — Таити напало на Гаити?
— Перестань, — сказала тетя Сильвия. — Что случилось, дорогая?
— Война, война… — прошелестела соседка. — Включите же радио!
По радио гремели военные марши. Я выглянул в окно — все было прежним.
— Вот что, — сказала тетя Сильвия дяде Николаю и мне, — бегите в магазин и купите побольше масла… Я знаю, что такое война!
Мы отправились в магазин. Народу было много, но продукты, как обычно, лежали на своих местах. Мы купили целый килограмм масла.
— Может быть, еще? — спросил я.
— Ты сошел с ума! На нас уже смотрят. Стыдно.
Мы принесли это масло домой. Кто знал, что война так затянется?
По улицам потянулись новобранцы. Среди них были и молодые женщины. Все вдруг переменилось. О море думать не хотелось.
Пришел мой друг, Юрка Папинянц.
— Ну, — сказал он, — в военкомат не идешь?
— Конечно, — сказал я, — пошли.
По дороге я сказал:
— Хорошо бы в один танковый экипаж попасть…
— Хорошо бы, — сказал Юрка.
Маленькое, робкое сомнение пискнуло где-то в глубине и смолкло.
В военкомате дым стоял коромыслом, грохотали сапоги, толпились люди, плакала какая-то женщина, трудно было протолкнуться.
— Чего пришли? — спросил усталый маленький капитан по фамилии Комаров.
— Да вот пришли, хотим против фашистов воевать… — сказал Юрка. — Хорошо бы в один экипаж.
— Вызовем, вызовем, — сказал капитан. — Идите.
«Вот бюрократ чертов!» — хотел сказать я, но сказал иначе:
— Зачем же вызывать, когда мы сами — вот они? Оформляйте, чего уж тут…
— А ну, идите отсюда! — вдруг заорал он.
И мы ушли.
— Наверное, мы неправильно вошли, — сказал я, — что-нибудь не так сказали… Все-таки на фронт просимся, а не на базар…
На следующий день мы отправились снова, но нас опять выгнали. И на третий день тоже, и на четвертый… Но на восьмой нас не выгнали.
— Э-э-э-э, — сказал капитан, — черт вас дери совсем! Надоели, будьте вы неладны…
Я хотел сказать ему, что и он нам надоел тоже, но не сказал. Мы уже привыкли друг к другу, как родственники.
— Куда ты торопишься? — сказал он мне. — Ну куда? Посмотри на себя: ты ведь совсем цыпленок.
— Ничего, — сказал я браво, — легче маскироваться.
— Э-э-э-э, — сказал он, — надоели! — И вручил нам по пачке розовых повесток. — Чтобы к вечеру разнесли. Всё!
— А на фронт? — спросили мы.
— Я сказал — всё! — крикнул он, багровея, и мы отправились.
Мы ходили по улочкам Сололаки, и по Грибоедовской улице, и по Судебной, и по улице Барнова, и спускались за Александровский садик, и в переулочки за оперным театром.
В одном из дворов среди низко подвешенных сохнущих простынь и рубашек стояла перед нами еще молодая женщина с большим животом и с мальчиком на руках, и за юбку ее держались две девочки. Все, кто был во дворе, увидев нас, замолчали, поэтому стало очень тихо.
— Кого хотите? — спросила женщина, как будто не расслышала фамилию, которую мы назвали, а сама смотрела не на нас, а на розовую, трепещущую под ветром повестку.
— Мнацаканов Альберт, — сказал я и протянул листок.
— Это мой муж, — сказала женщина. — А что хотите?
— Вы ему передайте и распишитесь…
— Он на заводе… — крикнула она, оглядываясь на соседей.
— Слушай, Офелия, — сказал старик, — бери…
Одной повесткой стало меньше.
Вот так мы ходили по дворам. Месяц, два. Каждый раз мы спрашивали капитана Кочарова:
— Когда же нас-то?
— Вызовем, вызовем, — говорил он резко. — Идите. Всё. Надоели…
На улицах появились первые раненые из госпиталей. Они выбирались погулять, одетые в одинаковые халаты, бритоголовые, перекрещенные бинтами. Бродили по проспекту Руставели, сидели в скверах на лавочках. Мы им завидовали. Патрули их пока не трогали.
