– И губит чистейшие души, – нежданно закончила юная Метхильда, и черная прядь упала на ее бледный лик.
– Придется признать, что мы проиграли первую неделю, – хмуро заметил Монсорд, глаза которого блестели от бешеной пляски факелов за окнами.
– Но у нас впереди еще много времени, и мы не станем отчаиваться. Мы будем петь, танцевать, вышивать и музицировать, мы будем чисты делами и помыслами, и тогда правда сама войдет в дружелюбно распахнутые для нее ворота, – спокойно закончила Блумардина. – Божий мир устроен так, что всему есть разгадка, надо только иметь терпение, приложить труд и желание. Совершенство – неизбежно.
– А разве, добродетельная Блумардина, вам известно сие слово? – усмехнулся Монсорд, и тонкие, как у женщины, его пальцы пробежали по брабантскому кружеву на груди.
– О да! – горячо откликнулась она, гордо откинув голову и вспыхнув золотом волос. – Я всю жизнь желала быть совершенной.
– И ничто никогда не являлось вам в этом препятствием? – неожиданно вступила в разговор Метхильда.
– Я всегда умела преодолевать препятствия.
Алый румянец, словно заря, разлился по ее персиковым щекам, и дрогнули, словно вырезанные рукою античного мастера, ноздри Монсорда.
– В таком случае, несравненная Блумардина, не окажете ли вы мне любезность и не побеседуете ли со мной о путях преодоления нашего стремления к совершенству, – покорно склонила голову Метхильда. – Я бедная грешница и неопытна в делах духа.
– Господа, думаю, нам надо уважить желание дам и оставить их наедине, – рассудил Барюэль и протянул руку Хадевийк, уже давно смотревшей на него преданным взором.
И в ясеневом зале Блумардина и Метхильда склонили друг к другу рыжие и черные пряди.
Долгое время слышалось лишь потрескивание факелов да жаркое дыханье собак, резвившихся подле мраморного камина размером с небольшую часовню.
Наконец вспорхнула тонкая рука Метхильды и невесомой бабочкой накрыла нежную руку Блумардины, лежавшую вверх ладонью. Тускло сверкнул в серебряном перстне черный камень обсидиан, что, говорят, получается из костей самоубийц и отступников веры.
– Простите меня, добродетельная Блумардина, – пронесся под сводами голос Метхильды. – Обманом я оставила нас вдвоем, но иного средства у меня не было.
Блумардина подняла ясные золотые глаза, свет которых не могли притушить даже длинные ресницы.
– Вы несчастны, сестра моя Метхильда?
Вспыхнули бледные щеки Метхильды, и черная витая прядь упала на лицо.
