Однако наутро они поняли, что на них открыта охота. Первый день Глебу даже понравилась такая игра, напомнившая ему давно забытые детские казаки-разбойники где-нибудь на даче в Солнечном. Но только здесь на карте стояла не бутылка лимонада с пачкой печенья, а любовь и собственная жизнь. Они метались по Франции, мчась из Пикардии в Турень, а из Нормандии в Шампань, меняя машины, одежду и даже парики. Он делали дикие до нелепости ходы, подвластные пониманию только русского человека и напрочь сбивавшие с толку французских ажанов. И этот фейерверк слежки, погонь, переодеваний только добавлял хворосту в и без того пылавший до неба костер их страсти. И Глебу казалось, что от этого костра тает снег на французских дорогах и вскипает масло в моторах арендуемых автомобилей. Страха не было – были те умные, быстрые, отточенные и единственно правильные действия, которые даются только уверенностью в своей правоте.
Именно эти его действия выкроили им передышку на несколько часов в одном из городков Бретани – Глеб даже так и не запомнил его названия. Они упали на перины, скрытые под туго накрахмаленными простынями, и провалились в черный сон без снов. А когда Глеб проснулся, то с удивлением обнаружил, что Епифания сидит на краю постели и медленно расчесывает свои длинные пепельные волосы. В ее ритмичных плавных однообразных движениях была какая-то магия, и Глеб мимолетно подумал, а действительно ли сама бросилась в пламя ее прапра-прабабка.
Епифания, словно прочитав его мысли, подняла серые глаза.
– Как хорошо, что ты проснулся сам. Я не хотела тебя будить – а надо поговорить.
Он перебрался и лег головой на ее упругие колени, снизу вверх глядя на тонкий овал лица.
– Послушай, ты помнишь Марину Ивановну? – вдруг спросила она, и гребень выпал из розовых пальцев.
– Какую Марину Ивановну? – удивился Глеб, чувствуя, что когда-то уже видел и слышал нечто подобное.
– Ну Марину Ивановну, дочь директора музея Искусств и внучку безумной полячки?
– Нет, – растерянно прошептал он, следя больше за движением губ, вызывавших неудержимое желание, чем за смыслом сказанного.
– Неважно. Она когда-то сказала так: мы вероломны, то есть верны сами себе. Это ведь правда. – В словах Епифании прозвучали какие-то совершенно незнакомые нотки, и Глеб невольно сел.
– Что ты хочешь этим сказать?
Она опустила голову тем же движением, что и в комнатке на Сен-Дени.
