– Да! – твердо сказал Виктор. – Я даже скажу вам больше, русская поэзия – это особенное, уникальное явление. Она сродни настоящему вероисповеданию. В России поэт – это даже не столько литературное творчество, сколько образ жизни. Русский поэт буквально сжигает себя, переливая божественный огонь своей души в строки.
– Да? – как-то несколько рассеянно задумчиво переспросила миссис Хайден. – А что это значит – сжигать себя?
– Как сказал один из таких русских творцов: «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт». В этом и заключается их кредо.
– Как странно. И что, все они погибали молодыми?
– Обычно не преодолевали рубежа в тридцать семь лет. Правда, некоторые дотягивали до сорока с небольшим. А Лермонтов – тот и вообще погиб в двадцать шесть.
– В двадцать шесть лет?! Лермонтов?..
– Был убит на дуэли, – подхватил Виктор и испытующе посмотрел на спутницу.
Однако в глазах миссис Хайден была видна лишь смутная, ничего не выражающая темнота.
– А помните, – решил далее не затягивать постоянно соскальзывающий с нужного ему русла разговор Виктор и прямо начал цитировать:
Мой дядя самых честных правил,Когда не в шутку занемог…Тут Виктор намеренно остановился и с видом заговорщика посмотрел на миссис Хайден.
Однако вместо, казалось бы, совершенно неизбежного «Он уважать себя заставил…» Виктор услышал милое, ни к чему не обязывающее:
– My uncle, in the best tradition,By falling dangerously sick…– Это шутка, только шутка Набокова, – поспешил оборвать он и, дабы не дать ей опомниться, сразу же продолжил: – А помните, когда Онегин с приятелем приехал в гости к соседям – к Лариным? – нарочно сделал он ударение на последней фамилии. И далее стал выговаривать каждое слово еще более отчетливо: – У них было две дочери, одна – веселая и легкомысленная, а другая – задумчивая… ну прямо, как вы. – И вновь процитировал:
– Задумчивость, ее подругаОт самых колыбельных дней,Теченье сельского досугаМечтами украшала ей…Она любила на балконеПредупреждать зари восход,Когда на бледном небосклонеЗвезд исчезает хоровод…– Помните? – настойчиво повторил Виктор.
Однако миссис Хайден, все так же задумчиво шла по дорожке, продолжая теребить пальцами новую цветочную жертву, и молчала.
Тогда он выкинул последний козырь, и отчетливо продекламировал:
– Итак, она звалась Татьяной.
Старательно выговаривая каждый звук, Виктор на самом деле в душе уже отчаялся и не ожидал больше никаких чудесных разоблачений.
Но тут вдруг его спутница остановилась, и ее бездонные блекло-золотые глаза посмотрели на него с какой-то немой мукой. Виктор даже физически ощутил, как под рыжими кудрями ворочаются никому не ведомые темные глыбы сознания, сдвинутые с мертвой точки одной этой фразой Пушкина, будто волшебным паролем: «Сезам, откройся».
Однако миссис Хайден скоро поборола свое смятение и, так ничего и не сказав, снова двинулась по дорожке.
– Ладно, – примирительно закончил Виктор. – Я вижу, вам сегодня не до поэзии. Вас одолевают какие-то свои мысли. В такие минуты лучше остаться одной. – И он покорно склонился над рукой миссис Хайден.
