– Там на эстгаде гадиола иг-гала… Джаз! – деловито пояснила Оля.
Макс улыбнулся:
– Именно джаз, а не твист или, там, буги-вуги?
– Сегенада Солнечной долины! – тут же выдала девочка. – Чаттануга-чух-чу-у-ух!
Честно сказать, опер даже несколько опешил. Вот это девчонка! Ну дает…
– Оленька у нас в музыкальный кружок ходит, – мама скромно улыбнулась. – При Доме культуры. И еще – в танцевальный. В младшую группу.
– А мы там «Хасси-ласси» танцуем! – тут же похвасталась Оля. – И еще – летку-енку!
– Молодцы! – Искоса глянув на симпатичную Татьяну, Мезенцев развел руками. – Дальше что?
– Дальше мы дяденьку увидели, – пожала плечами девчушка, с любопытством глядя на стоявший на подоконнике транзисторный приемник в бело-черном пластиковом корпусе. – Это у вас «Спидола», да?
– Нет – «Атмосфера». Но они похожи.
– А у нас дома – «Спидола»! А дяденька тот фоткал фотаппагатом и «Чаттанугу» насвистывал! – тут же сообщила Оля. – Ну, эту – Чаттануга-чух-чух!
– А фоткал чего? – Записав показания, Максим поднял глаза.
Девочка улыбнулась:
– Да все подгяд! Клуб, эстгаду, стадион с воготами, гогку… И нас с Игой тоже!
– Вот прямо взял и сфотографировал?
– Пгямо так! Подмигнул потом… Сказал, что у него тоже такая же дочка, как мы… И попгосил купить кукол…
– Так! – Вот тут Мезенцев напрягся.
– Ну, пупсов или навгоде… Сказал, в универмаге есть… И еще сказал, что ему самому некогда – дела. Попгосил помочь. Денег дал. Сказал, чтоб мы и себе по пупсу купили или что-нибудь другое. Мы четыге куклы купили… и еще деньги на линейки остались – такие синенькие, с Гагагиным!
Как выглядел «дяденька», Оленька запомнила хорошо:
– Пожилой, госта сгеднего, в сегом пиджаке.
– А фотоаппарат какой?
– «Зогкий». У папы такой.
– А… пожилой – это сколько лет примерно?
– Лет тгидцать.
Тут уж улыбнулась и мама… Приятная такая улыбка… и сама она… стройненькая, красивая, модная… Ну, так муж-то, монтажник, на Северах деньгу заколачивает – можно по Болгариям ездить да импортные платьица дочке покупать!
– А лицо? Усы-борода?
– Не-е… Обычный. Волосы коготко. Да, еще босоножки когичневые. И темные носки.
– И ты его больше не видела?
Оля наморщила носик:
– Потом нет. А ганьше – да. Он в милиции был.
– В милиции?!
– Мы в столовую ходили, за лимонадом. А он в милицию заходил. В сегом пиджаке. С газетами.
– С чем, с чем?
– С газетами. Целая пачка газет! Вот так, на локте, нес… Я думала – почтальон…
В милицию… С газетами. В сером пиджаке…
Игнат поморгал и покусал губы:
– А часом, не наш ли это журналист? Он как раз газеты и приносил – там статья про нас вышла… Так всем раздаривал.
– Да помню я, – покивал Макс. – Только как-то не верится… Этот вот, не от мира сего, – и вдруг убийца! Еще и Лутоню подставил. Это ж надо было все придумать!
– Мне тоже не верится. Девочка и обознаться могла.
– Не думаю. Все показала четко.
– Ладно, будем проверять… Журналист у кого жил-то?
– Не знаю.
– И я не знаю. Вроде у какой-то старой знакомой комнату снимал.
– Он с Дорожкиным больше общался и с дежуркой, – вспомнил Максим. – Неужто домой ни разу не подвозили?
– Вот-вот… – Сняв трубку, Ревякин покрутил диск телефона. – Прокуратура? Ниночка! Мне б Владимира Андреевича к трубочке позвать…
Дальше все завертелось быстро. Еще раз опрошенные мальчишки с Кузнечного переулка опознали журналиста по приметам, а потом – и по фотографии, которую привез следователь прокуратуры Пенкин, срочно выехавший в Озерск. Алтуфьев же остался в райцентре, как он выразился – «прикрывать тылы от начальства».
По фотографии Левушкина опознал и сосед Лутони Славков. Правда, опознал очень неуверенно – пиджак вроде тот и фигура. Еще кепка была… А лицо… Да таких физиономий миллион!
А вот живущая неподалеку бабка Бараниха признала четко – именно этого мужчину она видела выходящим со двора Лутониных. Днем.
– Меня увидал – заулыбался эдак! Здравствуй, сказал, бабушка. Да спросил, где Потаповы живут. А Потаповы-то – на Южной, а не тут…
Никанорыч, капитан из дежурки, вспомнил, что наряд как-то подвозил журналиста домой. Куда-то на Южную…
– Сказали, за клубом его высадили…
Ну что же, Южная улица – не Невский проспект! Все друг друга знают, так что найти хозяев, у которых приезжий журналист снимал жилье, особого труда не составило.
Хозяйкой оказалась некто Куропаткина Аграфена Ивановна, девяносто восьмого года рождения (тысяча восемьсот!), колхозница, ныне – на пенсии.
– Двенадцать рублев плотят да-ак! – с порога пожаловалась бабуля. – Ишо дровишек из колхоза подкинут да ли – нет ли… Не зажируешь! Вот уголок и сдаю…
Бабулин «уголок» занимал полдома и имел отдельный вход.
– Ой, не любит жилец-то, чтоб к нему заходили. Я и кашу, и на ужин чего – всегда к себе зову… А недавно дак совсем осерчал, про чернила свои спрашивал – куда дела?
– Про какие чернила? – тут же уточнил Пенкин.
