Лев подолгу засиживался у отца. Тот открывал посреди гостиной внушительный кофр, в котором хранил свои театральные сокровища, оставшиеся от старых спектаклей. Некоторые костюмы, траченные молью и временем, нуждались в починке. Отец и сын вместе занимались шитьем и штопкой.
– Ты не очень скучаешь по театру? – спросил однажды Лев.
– Жизнь – это великий театр, – ответил Сол. – Рано или поздно я вернусь на сцену. – Он кивнул на большой альбом в кожаном переплете, лежащий на столе. – Я уже придумал массу новых персонажей. Я их описываю тут, чтобы не забыть.
– Можно посмотреть? – спросил Лев.
– В другой раз, – отказался отец.
– То есть весь этот хлам ты хранишь для будущего спектакля?
– Нет, чтобы когда‐нибудь передать его тебе.
– И что ты мне прикажешь с этим делать?
– Передашь своим детям.
– А они что будут с этим делать?
– Передадут своим детям.
– И что? – спросил Лев.
– И они вспомнят обо мне.
Левовичам хорошо жилось при “Паласе”. Но, по мнению других сотрудников, с их появлением что‐то изменилось. У месье Роза теперь повсюду были глаза и уши. Он замечал все малейшие нарушения. Но вряд ли ему стучали Левовичи, поскольку некоторые из таких проступков имели место в номере при закрытых дверях либо в баре, бассейне или ресторане в их отсутствие.
В течение многих лет никому не удавалось проникнуть в эту тайну.
В банкетном зале “Отеля де Берг”, на ежегодном собрании Ассоциации женевских банкиров, весь стол в благоговейной тишине внимал Левовичу.
– То есть вы собирались стать управляющим “Паласа”? – спросила президент банка Берне.
– В общем, да. Лично я был не прочь. Но жизнь решила иначе. Я работал там до тех пор, пока в двадцать шесть лет не познакомился с Абелем Эвезнером, отцом Макера. Он‐то и предложил мне место в Эвезнер-банке. Ну и я продвинулся по службе.
– Неслабо так продвинулся! – восхитился один из банкиров Питту.
Гости беззвучно доедали десерт, не спуская завороженных глаз с Левовича. Он не умолкал в течение всего ужина, время от времени, правда, пытаясь сократить свое жизнеописание, но всякий раз в ответ на его “если в двух словах” все хором протестовали и требовали подробностей.
– Мама бы вами гордилась, – сказала женщина за соседним столиком, утирая слезы.
– А папа? Он все еще живет в Вербье?
– Папа умер. Он умер из‐за меня.
За столом воцарилась неловкая тишина. Тут президент Ассоциации, взяв микрофон, объявил, что для неформального общения кофе и чай поданы в салоне Леман, примыкающем к банкетному залу. Все встали и шумной толпой двинулись общаться в соседний салон. Лев бездумно пошел за ними. Он заказал черный кофе и вышел с чашкой на балкон. Он стоял там один на морозном воздухе, любовался озером и левым берегом.
Его город показался ему еще прекраснее, чем обычно.
Внезапно я отрываюсь от своего романа. Я сижу один в ночной тиши гостиничного номера и думаю о Женеве, моем любимом городе, и благодарю его.
На балконе Левович словно жезлом Моисея потряс тростью Тарногола, и в лунном свете сверкнули бриллианты. Он почувствовал, как его наполняет невиданная доселе сила. И тут же с непривычной ностальгией подумал о последних шестнадцати годах своей жизни.
16 лет назад.
Первый Большой уикенд Анастасии в Вербье.
Субботний вечер
Они танцевали в бальном зале “Паласа Вербье”, смешавшись с гостями банка. Красивая пара.
Великолепные самозванцы.
Анастасия, повиснув на Льве, на мгновение зажмурилась. Она была в объятиях мужчины своей жизни и знала это.
Наблюдая за толпой банкиров вокруг, Лев прошептал ей на ухо:
– Ради тебя, Анастасия, я стану богатым и могущественным.
Впервые он пожалел, что не добился большего.
– Я хочу тебя, – прошептала в ответ Анастасия.
– Встретимся через пятнадцать минут внизу у служебной лестницы, – сказал Лев.
Анастасия кивнула, ее глаза сияли, сердце колотилось. Песня подошла к концу, и они расстались, чтобы снова увидеться уже наедине. Анастасия вернулась к своему столу, мать встретила ее улыбкой, а Лев украдкой вышел из зала. Стоило ему переступить порог, как чья‐то рука схватила его и дернула в сторону. Это оказался Бинар, банкетный менеджер, здоровенный мужик.
Он был в ярости.
– Какого черта ты танцуешь с гостями, говнюк несчастный! – заорал он.
В этот момент, нехорошо усмехаясь, к ним подошел Синиор Тарногол.
– Да это он, – сказал он Бинару. – Один из ваших сотрудников, верно? Не могли бы вы объяснить, почему он танцует на приеме?
– Прошу меня извинить, месье, – пробормотал Бинар, не отпуская Льва. – Этот хам действительно является сотрудником “Паласа”. Не волнуйтесь, он свое получит.
Лев не осмелился скандалить и покорно потащился за Бинаром вниз по служебной лестнице в посудомоечный отсек, где в раковинах лежали горы грязной посуды.
