Вот только кто решится сказать ему, да и как такое сказать? Отобрать-то все же нельзя. Даже если это правда, что он «добрый бог» и мстить не будет, не годится столь грубо нарушать законы гостеприимства. Можно ли подвергать себя гневу Эриний?
Вот если бы он сам отдал ее, свою цепь! Не отбирать и даже не просить — но сделать так, чтобы отдал сам, по собственному почину.
И тут настало время — откладывать больше нельзя — продемонстрировать результаты моих исследований еще в одном направлении, весьма щекотливом и для многих утонченных натур, боюсь, по праву оскорбительном: о женщинах в жизни Прометея.
Думаю, на основании всего предыдущего любезный Читатель уже догадывается, что в намерения мои не входит пичкать его скользкими сплетнями и пустыми выдумками. Щекотлива тема или нет — мы должны смотреть правде в глаза, ибо эта правда строго научна: в жизни Прометея женщины были. Даже допуская, что долгий и мучительный плен Прометея (хотя он и не сказался, по-видимому, губительно на общем состоянии этого вечного организма — относительно вечного, как мы теперь знаем) все же несколько подпортил, а то и вовсе иссушил, по крайней мере отсутствием практики, его мужские способности, — нам весьма трудно представить себе, чтобы микенские женщины тихо и безропотно приняли к сведению: в их городе, среди них живет-поживает некий бог и — нигде ничего! Припомним хотя бы отдельные, все еще недостаточно воспетые достоинства женщин. Например, их чисто материнские свойства — неизменную готовность прийти на помощь воздержанному мужчине, с решимостью врачевателя подступиться к тому, кто самой воздержанностью своей возбуждает подозрение в некоей неполноценности.
Не забудем и о том, что мы находимся в тринадцатом веке до нашей эры, когда Зевс, а также — с большим или меньшим успехом — Гермес, Аполлон, Посейдон то и дело впутывались в бесчисленные любовные приключения на Земле. Этнологи, по следам Фрейда, связывают это с осознанием роли оплодотворения, образованием патриархата, захватом ионийцами и ахейцами своей новой родины, сопровождавшимся, как правило, насилиями, и в первую очередь над жрицами предэллинских культов. Не вступая в дискуссию по существу, скажу: даже отвлекаясь от внутренних противоречий, таящихся в таком объяснении, даже соглашаясь считать, что память человечества позднее приблизила события незапамятной древ ности к обозримым границам — в «ракурсе» временной перспективы, — то есть к десятилетиям кануна Троянской войны, я все-таки не вижу необходимости в подобных псевдорационалистических толкованиях. Для нас гораздо существеннее подумать просто о том, что у каждого народа была эпоха, когда он видел своих богов лицом к лицу, беседовал с ними, как и они с ним, сидел с ними за одним столом и они тоже вкушали его пищу, когда боги нет-нет да и вступали в сожительство с дочерями человеческими. И от такой связи происходили незаурядные личности, как, например — уже напоследок,
— Иисус. Такое явление не объяснить просто «осознанием», от чего рождаются дети. Поэтому оставим в покое псевдорациональные, уводящие в сторону толкования, удовлетворимся самою реальностью!
То есть в нашем случае удовлетворимся тем фактом, что именно в это время — не так ли? — спартанская царица, эта провинциальная дамочка, несколько пренебрежительно третируемая в микенских кругах, стала вдруг распространять слухи, что несет яйца от самого Зевса. («Чисто гусыня!» — это не я говорю, это говорят про нее микенские дамы; и похоже, что их мнение разделяет сам Зевс, иначе с чего бы он являлся ей, как я уже упоминал, в образе лебедя?!) А теперь представим себе душевное состояние знатных микенок. Ведь «спартанская гусыня»-то полубогов высиживает, отпрысков Зевса!
