Загадка Пушкина полностью

Хотелось бы знать, в какой степени Б. С. Мейлах ощущал идейную связь с «безродными космополитами» вроде его бывшего коллеги по Пушкинскому дому Ю. Г. Оксмана, который во глубине сибирских руд «добывал не научную истину, а уголь, золото, олово» и «обливался кровавым потом в рудниках, голодал и замерзал не год и не два, а две пятилетки»⁴⁷. Нет-нет, вряд ли высокоидейного Бориса Соломоновича обуревала кровная заинтересованность в судьбе репрессированных ученых собратьев. По ходу сталинских чисток он не только уцелел, но даже преуспел и за свою долгую жизнь опубликовал более двадцати книг, написанных, как выразился М. К. Азадовский, «каким-то подлейшим суконным языком»⁴⁸. Б. С. Мейлах принадлежал, судя по всему, к элитному советскому сорту поразительно бездарных, но цепких людей, с легкостью перешагивающих через падших конкурентов. Впрочем, детальное исследование исследователей не входит в задачу этой книги.

Таким образом, среди предшествующих «Ариону» (июль 1827) стихотворений насчитывается лишь два, посвященных участникам декабрьского мятежа: «Мой первый друг, мой друг бесценный!..» и «Во глубине сибирских руд…». И оба, увы, не обладают даже отдаленным идейным сходством с юношескими свободолюбивыми роизведениями Пушкина.

Это вовсе не «гимны прежние». А других-то и близко нет.

Ладно, на Б. С. Мейлахе свет клином не сошелся, обратимся к трудам виднейшего пушкиниста Д. Д. Благого в робкой надежде, что его капитальный труд «Творческий путь Пушкина (1826–1830)» развеет наше глубокое недоумение.

Для начала Д. Д. Благой называет «Арион» «программным стихотворением», которое «как бы дополняет» написанные 22 декабря 1826 г. «Стансы»⁴⁹. Тут возникает впечатление, что пушкинист лихо тасует крапленые карты и не опасается, что его схватят за руку. Как будто читатель не удосужится раскрыть третий том собрания сочинений и сличить два упомянутых текста. «Стансы» начинаются бодрым панегириком «палачу декабристов»:

И заканчиваются апелляцией к царскому великодушию.

Уподобление Николая I Петру Великому стало в те времена любимым коньком проправительственных краснобаев, хотя новый император смахивал на своего прадеда разве что ростом и запойным трудолюбием. И Пушкин построил посвященное царю стихотворение на лакейской лести, подсластившей общий поучительный тон, а заодно приравнял декабрьское восстание к мятежу буйных стрельцов.

Если верить Д. Д. Благому, который далее объявляет «Арион» «декларацией верности поэта освободительным идеям и стремлениям, его художественно-политическим кредо»⁵⁰, то в нем нет ровным счетом ничего общего со «Стансами». Хотя, кто его знает, может быть, Благой называл «освободительной идеей» выраженную в «Стансах» мечту Пушкина о помиловании декабристов?

Начав с очевидного передергивания, пушкинист переходит к обязательному для данной темы дежурному блюду, посланию «Во глубине сибирских руд…». Странным образом Д. Д. Благой трактует это стихотворение в духе С. А. Венгерова, а не в революционном ключе Б. С. Мейлаха: «Решительно из всех суждений и высказываний Пушкина последекабрьского периода очевидно, что в результате разгрома восстания декабристов он окончательно разуверился в возможности в данное время изменить существующий общественно-политический строй революционным путем. „Желанная пора“ — освобождение декабристов — наступит не в результате вооруженного переворота, а „манием царя“, на пути проявления той „милости“, к которой призывал Николая поэт в „Стансах“»⁵¹. Обычно Д. Д. Благой не упускает случая приписать зрелому Пушкину вымышленные антисамодержавные взгляды и настроения, здесь же он высказывается вполне здраво.

Как отмечалось выше, пушкинист исходит из презумпции «абсолютной искренности» великого поэта. И тут возникает щекотливая необходимость «разрешить то, что на первый взгляд может показаться странным и непонятным»⁵², поскольку «поэт почти одновременно обращается с приветственными стихами и к новому царю, и к поверженным декабристам»⁵³. Однако дальше голословных заверений о кристальной порядочности Пушкина дело не идет.