Загадка Пушкина полностью

Далее Д. Д. Благой подробно анализирует черновики стихотворения «Арион» (мы к этому вернемся чуть позже) и наконец с неизбежностью переходит к манипуляциям над многострадальной тринадцатой строкой: «в течение почти года после „Ариона“ в творчестве Пушкина, по существу, преобладают „гимны прежние“ — высокие гражданские темы и мотивы. Месяц спустя (15 августа) Пушкин пишет стихотворение „Поэт“ („Пока не требует поэта…“), перекликающееся с „Пророком“, к дальнейшей работе над которым (новая редакция заключительных четырех стихов) через некоторое время снова обращается»⁵⁴.

Такое надругательство над здравым смыслом уже ни в какие ворота не лезет. Возникает не столь уж редкое при знакомстве с трудами Д. Д. Благого впечатление, что его опусы рассчитаны на доверчивых идиотов, не читавших Пушкина вообще. Легко убедиться с текстами в руках, что пушкинский «Пророк» начисто лишен гражданского пафоса, а стихотворение «Поэт» и вовсе проповедует пренебрежение гражданским долгом и политической борьбой, провозглашая естественным уделом поэта одинокое бегство на лоно природы:

И вот в этих строчках, по мнению Благого, воплощены «высокие гражданские темы и мотивы»?! Излюбленные советской пушкинистикой приемы мошеннической демагогии здесь выходят за рамки мало-мальского приличия и правдоподобия.

Можно худо-бедно понять действия шулера, когда тот незаметно выуживает припрятанного в рукаве козырного туза и срывает банк. На то он и ловкач, в конце концов. Но невозможно понять логику ученого-пушкиноведа, который походя вытаскивает из кармана конфетный фантик и радостно объявляет его джокером.

Явно не от хорошей жизни он причисляет к «гимнам прежним» стихотворение «Поэт», тут же указывая, что оно написано месяц спустя после «Ариона».

Подобное шулерское передергивание колоды, когда хронология пушкинского творчества выворачивается сзаду наперед, стало коронным трюком Д. Д. Благого при манипуляциях над тринадцатой строкой «Ариона». Так, в качестве примера «гимнов прежних» он упоминает написанный годом позже «Анчар» как «один из самых замечательных образцов пушкинской гражданской поэзии»⁵⁵.

Что же касается стихотворения «Пророк», то здесь ход мысли Д. Д. Благого приходится реконструировать, словно скелет динозавра по обломку кости. Ключ к пониманию дает вскользь упомянутая пушкинистом «новая редакция заключительных четырех стихов», в котором поэт изображен провозвестником Божьей воли, но нет и намека на гражданственный пафос. Исследователь явно имеет в виду легендарный первоначальный вариант «Пророка», рассмотренный во второй части этой книги⁵⁶, то самое «корявейшее четырехстишие» (В. В. Вересаев) о веревке на шее, которое Пушкин сжег, затем приурочил стихотворение «Пророк» к аудиенции 8 сентября.

Для типичного homo soveticus такое рептильное бунтарство выглядит вполне естественным. Но при здравом размышлении очень странно выглядят восторженные разглагольствования Д. Д. Благого о Пушкине, «неизменная и порой глубоко мужественная искренность которого была одной из замечательных особенностей, присущих его облику и как человека и как поэта»⁵⁷. В данном случае ни о мужестве, ни об искренности, ни о готовности отвечать за свои слова не может быть и речи.

Куда ни кинь, как ни крути, получается ерунда. Д. Д. Благой проникновенно говорит о «верности поэта освободительным идеям и стремлениям»⁵⁸, уверяет, что «пафос воспевания „свободы миру“ в нем жив, как прежде»⁵⁹. И в качестве одного из немногих зыбких доказательств Д. Д. Благой преподносит черновую строфу, чей автограф благоразумно уничтожен самим Пушкиным, от греха подальше. Если это не подлог, то что же тогда прикажете называть мошенничеством?

Подведем неутешительные итоги. Советские литературоведы, начиная с авторов академических комментариев и кончая составителями школьных пособий, силятся доказать, что Пушкин после 1825-го года остался верен делу разгромленных декабристов и своим юношеским либеральным идеалам. Практически единственным текстом, подкрепляющим их утверждения, оказывается стихотворение «Арион», из которого выхватывают даже не строчку, а только лишь два слова: «гимны прежние».