Бородавко не мог скрыть своего удивления и вопросительно посмотрел на Виктора. Тот загадочно улыбнулся и махнул рукой вперед. На них, нависая и закрывая горизонт, надвигалась мрачная громада Лубянки. Курьер «Цеппелина» поежился, а когда водитель свернул с дороги и остановился перед массивными металлическими воротами, студнем растекся по сиденью. Вместо комфортабельной конспиративной квартиры «Иосифа» он оказался на Лубянке и предстал перед контрразведчиками.
Барышников с Утехиным, не дав ему опомниться, устроили очную ставку с Гальфе. Вид первого в тюремной робе и второго — Бутырина в выглаженной новенькой форме, сказали Бородавко — со Смершем можно и даже очень нужно дружить. И этот, оказавшийся на поверку трухлявым, орешек «Цеппелина» раскололся на первых же минутах допроса. Спасая свою шкуру, Бородавко дал подробные показания об известных ему гитлеровских агентах, заброшенных в советский тыл, сообщил сигнал опасности, который должен был поставить в радиограмме в том случае, если бы работал под контролем советской контрразведки, после чего отправился в камеру, чтобы, когда придет время, выйти на связь с «Цеппелином» и предстать перед очередным курьером.
На следующий день, демонстрируя германской разведке возможности Лещенко и «Иосифа», Окунев вместе Виктором сфотографировали подготовленный в Генштабе и наркомате путей сообщения дезинформационный план железнодорожных перевозок для Красной армии на июль — сентябрь 1944 года.
21 июля «Иосиф» вышел в эфир и сообщил в Берлин:
На «мелочности» гитлеровской разведки — фунты стерлингов оказались фальшивыми — контрразведчики Смерша не стали акцентировать внимание.
Такая оперативность в их работе вызвала восхищение у Курека. В ответной радиограмме он не скупились на похвалы:
Лучшая агентурная группа «Цеппелина» — «Иосиф» по-прежнему оставалась вне подозрений.
Прошла неделя, а Берлин все тянул с отправкой спецгруппы и вылетом самолета. Вмешались погода и бюрократические проволочки. И только 28 июля напряжение в оперативном штабе операции «Загадка» спало. Берлинский радиоцентр радировал:
Закончился июль, наступил август, а самолета и курьеров «Цеппелина» на Лубянке так и не дождались. Барышников с Утехиным ломали головы над тем, как заставить активизироваться гитлеровцев и вытащить крупную птицу на приготовленную ими наживку. Продолжать и дальше бомбардировать «Цеппелин» радиограммами не имело смысла. И Барышников, и Утехин прекрасно отдавали себе отчет в том, что окончательное решение по отправке самолета и спецгруппы под Егорьевск принимается на уровне Кальтенбруннера, а то и выше. Вдохнуть свежее дыхание в операцию можно было только неординарным ходом, и на его поиски они отправились в кабинет Абакумова.
Тот находился у себя и занимался рассмотрением документов, поступивших из управлений Смерша фронтов. На стук двери Абакумов поднял голову и, посмотрев на кипу материалов в руках у Барышникова и Утехина, грустно пошутил, что все сговорились похоронить его в бумагах. Они замялись. Утехин сделал движение на выход. Абакумов остановил его, отложил документы, прошел к столу для заседаний и кивнул на стулья. Барышников с Утехиным сели и переглянулись, не зная, с чего начать доклад. Их удрученный вид говорил сам за себя. Абакумов без слов понял, что в операции «Загадка» возникла опасная пауза. Стратегическая наживка для «Цеппелина» — план воинских перевозок для Красной армии на июль — сентябрь 1944 года — почему-то не сработала.
В Берлине первоначально клюнули на нее. Подтверждением тому являлись радиограммы, поступающие из «Цеппелина». В последней Курек сообщал, что готов рискнуть и послать за материалами Лещенко самолет и спецгруппу. Но шли недели, а дальше слов дело не продвигалось. Время неумолимо таяло и работало против Смерша. Абакумов, Барышников и Утехин прекрасно понимали: дальнейшая затяжка девальвировала информацию Лещенко. В сентябре в глазах Кальтенбруннера она могла полностью потерять свою актуальность, и тогда рассчитывать на то, что «Цеппелин» пошлет за ней самолет и спецгруппу, будет наивно.
