Сталин был человеком без мешающего успеху в политике балласта, такого, как понятие о чести, долге, верности… Сталин был политиком с бесподобным иммунитетом против любого проявления благородных человеческих эмоций. Это значит, что он был человеком органически не способным любить, жалеть, делать добро, зато в нем были гепертрофически развиты два чувства: жестокость и трусость. Олицетворенная трусость, как выразился бы Энгельс, Сталин уважал лишь того, кто внушал ему страх: до войны — Гитлера, после войны — Берия. Человек, который с ледяным хладнокровием приговаривал миллионы своих рабов к смерти, за собственную жизнь дрожал как никто из тиранов. Его абсолютное безразличие к чужой жизни тоже родилось из страха за себя.
Именно как человек без человеческих чувств Сталин был впервые открыт Лениным и им же возведен в ранг члена ЦК большевиков в 1912 году, после того как Коба-Сталин успешно руководил кавказской террористической бандой (эксы) с 1906 по 1912 год. Деньги, награбленные путем убийств многих невинных людей, Коба-Сталин аккуратно переводил в заграничную кассу Ленина, а Ленин их направлял назад в Россию, обратив в революционную литературу.
Освобожденный самовоспитанием от морали и убийствами от человечности, наделенный необыкновенной хитростью и практическим умом, эрудит в области истории интриг и подлостей восточных деспотий, Сталин был гораздо более идеальным вождем большевизма, чем его основоположник Ленин. Если он сам себя называл «Лениным сегодня», то это скорее было комплиментом Ленину, а не ему.
Человек без морали, он был, однако, наделен неповторимым талантом эксплуатации чужой морали, чести и совести. Свою партию он намеренно и систематически обесчеловечивал по своему собственному образу и подобию, ибо был убежден, что только партия бесчувственных исполнителей способна безоглядно следовать за своим бесчувственным богом. Поэтому его самовосхваление было вовсе не самолюбованием, самоцелью, а обдуманной системой самоутверждения верховного бога в интересах большевистского режима. Его личные интересы при создании этого бога были подчинены общим интересам большевизма, претендующего на владение абсолютной истиной во всей истории человечества.
Абсолютная истина — это и значит большевистский бог, персонифицировавшийся в имени Сталин. Партия подняла своего бога на такую недосягаемую высоту, что иной раз сама личность Сталина отрывается от общего объекта поклонения — от «бога-Сталина». Совсем не случайно он часто говорил о себе в третьем лице. Люди, простые смертные, говорят о себе в первом лице — «я», коронованные персоны — «мы», но только «боги» говорят о себе в третьем лице, как Сталин о Сталине: «он, Сталин».
Этому богу добровольно молилась вся партия, принудительно — весь народ; сам Сталин ему тоже молился. Вот почему Сталин занимался не возвеличиванием себя, а возданием положенной церемонной дани своему второму «я» — «богу-Сталину». (См. советские киножурналы: весь зал стоя аплодирует Сталину, и Сталин тоже аплодирует… Сталину. А зрители должны думать, что он аплодирует залу…) В одном из редких случаев, когда Сталину пришлось защищаться от обвинения со стороны оппозиции, что он ставит себя выше партии и от этой роли не намерен отказаться, он ответил: «Я — подневольный человек!»
Недаром Сталин девизом своего поведения сделал знаменитые слова Лютера: «Здесь я стою и не могу иначе. Да поможет мне бог истории» ( Соч., т. 4, стр. 393) — с маленькой поправкой: у Лютера был просто Бог, а у Сталина — «бог истории». «Я не Сталин, но в Сталине и я», — говорили большевики. Понятно, что такое олицетворение всей партии в собственной персоне лишало Сталина свободы маневрирования по какому-нибудь личному капризу. Самое страшное: как каждый бог, Сталин был лишен права ошибаться. Он знал, что его первая ошибка будет и последней — бога низведут. Так ведь и случилось…
Если бы надо было определить ту черту в характере Сталина, которая предрешает его успехи в самых сложных ситуациях, пришлось бы сказать: непревзойденный дар перевоплощения фарисея. Сталин был не двуликим, а многоликим Янусом. Так правдоподобно оказаться тем, кем на самом деле не был, мог только он один. Этот талант делает его величайшим актером в разных, порою резко противоположных, амплуа — от крайнего трагика до бесшабашного комедианта — на сцене истории. «Говори не то, что думаешь, не думай то, что говоришь» — это другой девиз его жизни. Вообще Сталин говорил редко, зато веско. Сталин знал: тем дороже ценится слово, чем реже его произносишь. Поэтому он был непримиримым врагом инфляции слов — болтливости. Даже в обычной жизни он разговаривал «тезисами», как однажды заметил его сын Яков.
