Чак долго ходил по «раскладке», нерешительно топтался то возле одно продавца, то около другого. Наконец отважился и, остановившись около самого неприметного деда, который клевал носом на раскладном стульчике, тихо произнес:
— Пан!
Дед сразу встрепенулся, поднял голову и предупредительно улыбнулся:
— Слушаю! Что? Что для вас? Пожалуйста! — и широким жестом показал на свой немудрящий товар.
— Да нет… — Чак покраснел, раскрыл ранец и достал игрушечного клоуна в атласном черно-белом шахматном костюме, красном колпаке, улыбающегося и вправду очень симпатичного.
— Вот! Не купите вы у меня…
— А-а… — сразу притух дедушка. — Нет! Нет, мальчик, нет! Моя фирма не покупает. Только продает. Только. Проходи, не заслоняй мой товар.
Чак еще больше покраснел и отошел.
Некоторое время он ходил молча, потом снова отважился и… снова отошел ни с чем.
И вдруг…
— Однако! Что вы делаете, юноша? — послышался веселый звонкий голос (рядом с Чаком стоял тот самый круглолицый дядечка, который недавно отдал свою тарелку цыганенку). — Это же клоун Пьер, любимец публики, а вы меняете его на бублики. Чтобы потом вы не пожалели, его не нужно продавать. Идем, мой друг! Я прошу! Идем, идем, мой друг!
Обняв Чака за плечи, странный дядечка повел его с «раскладки».
Я, естественно, двинулся за ним, стремясь держаться как можно ближе, чтобы слышать о чем же они разговаривают.
Дядечка был уже пожилой («августовский», как говорит о таких мой дедушка, — еще немного — и пожелтеет, осыплется листва, уже и лысина немалая, и уши мхом позарастали, и морщины избороздили шею).
Он шёл, заметно припадая на левую ногу.
Одежда на нем была плохонькая, но видно, когда-то пристойной.
— Так вот, — сказал дядечка, когда они вышли с базара. — Во-первых, вообще продавать что-либо гимназистам не базаре небезопасно. На вас уже подозрительно поглядывал один «фараон», которого я знаю в лицо. И если бы он передал вас классному надзирателю, могли бы быть серьезные неприятности. А во-вторых, мне не хотелось бы, чтобы вы продавали этого клоуна. Но ведь и вам самому не хочется с ним разлучаться? Правда же?
Чак молча кивнул.
— Так что же случилось? Что заставило вас? Может, я помогу вам? Не стесняйтесь. Не только от себя скажу, а и от кукольного коллеги моего, которого вы держите в руках. Позвольте представиться — бывший любимец публики, клоун Пьер, вынужденный, к сожалению, после несчастного случая оставить арену и превратиться в особу без постоянного занятия — Петра Петровича Стороженко. Имею честь — дядечка остановился, стукнул каблуками и резко склонил в голову.
— Чак Всеволод. Гимназист третьего класса — пролепетал в ответ Чак.
— Очень приятно. А раз мы знакомы, то давайте без церемоний. Что у вас случилось? Выкладывайте. И Чак выложил всю свою историю.
— Так. Ясно, — сказал бывший клоун. — Это порода мне знакома. Сынок Слимакова, значит. Из полицейского управления. Как же! Как же! С папенькой доводилось встречаться. В интимной обстановке. Выгнал меня из города в 24 часа «за богомерзкое кривлянье и посягательство на священную особу государя императора и членов августейшей фамилии». Подлая душа. И сынок, значит, такой. Ну что же, какие корни, такие и семена. Не откупаться от него — напрасное дело. Проучить его следует. Напугать. Иначе не отцепится. Это мы сделаем. Не волнуйтесь. В пять, говорите? В Ботаническом саду? У «дерева смерти»? Ну что же? Идем. Скоро уже пять. Не будем опаздывать и вынуждать его ждать.
— А вы думаете, что он… — неуверенно поднял глаза на Стороженко Чак.
— Думаю. Даже уверен. Не сомневайтесь. Сами увидите.
Они шли вверх по бульвару.
Бульвар хоть и был очень непривычный, но все же его можно было узнать. Два ряда тонких тополей так же стремились в небо (только под ними тянулись кусты, живой изгородью огибая фигурные скамейки, да и ограда была деревянная, крашенная). А некоторые дома были знакомы, они и сейчас стоят.
По сторонам бульвара пролегали трамвайные пути, по которым с дребезжанием ехали вниз и вверх небольшие вагончики с открытыми площадками и одной, как у троллейбуса, штангою, на конце которой катился по проводу круглый ролик.
Там, где сейчас памятник Щорсу, стоял памятник, но другой, огражденный гранитными столбиками, между которыми тяжело провисали массивные железные цепи.
На круглом пьедестале какой-то дядечка выставив вперед правую ногу, озабоченно смотрел в сторону вокзала, будто собираясь бежать на поезд (потом я узнал, что это был граф Бобринский, который хоть и основал первый на Украине сахарный завод и первую железную дорогу, но был капиталист и эксплуататор, и поэтому после революции справедливо снят с постамента).
Справа от этого памятника начиналась ограда Ботанического сада, такая же, как и теперь, из проволочной сетки, но с красными кирпичными столбиками.
— Пойдем с Безакиевской? — спросил Стороженко Чака.
— Ага.
И они свернули направо.
«Ага, — подумал я. — значит, улица Коминтерна когда-то называлась Безакиевской».
