Несмотря на большой нос, он страшно симпатичный, этот армянский мальчик Сурен Григорян. Да разве бы взяли сниматься в кино несимпатичного? Всегда же такие конкурсы устраивают, одного из тысячи выбирают!
На первой перемене из класса никто не вышел. Все обступили парту, за которой сидел Сурен, и, наваливаясь друг на друга, толкаясь и пытаясь протиснуться как можно ближе, слушали.
Когда прозвенел звонок на второй урок, мы уже всё знали…
Он приехал вчера. Даже не приехал, он прилетел на самолёте.
Играет во взрослом фильме маленькую, так называемую эпизодическую роль, почти без слов. Но занят в нескольких эпизодах и поэтому снимается целый месяц.
Приехал с родителями. Родители его строители. Монтажники высшего разряда. Остановились они у своих друзей Бондаренко, тоже строителей, с которыми родители подружились в Ташкенте, когда восстанавливали узбекскую столицу после землетрясения.
Пока Сурен снимается, родители будут работать вместе с Бондаренко на строительстве одного киевского дома. Так специально договорились. Во-первых, чтобы не разлучаться с сыном. Во-вторых, чтобы хорошо посмотреть Киев, о котором столько слышали от Бондаренко, но в котором никогда раньше не были.
А на киностудию Сурен ходил с дедушкой Акопом, который тоже приехал. Вот так!
После третьего урока наш шестой «Б» уже был знаменит на всю школу. Со всех классов бегали посмотреть на Сурена. Даже двухметровые усатые акселераты-десятиклассники где-то аж под потолком просовывали головы в наши двери, раскрывая рты от интереса.
Игорь Дмитруха сиял. Обняв Сурена за плечи, он водил его на переменах по всей школе, что-то показывал и, захлебываясь, говорил, говорил, говорил. Без умолку.
Галушкинский, Монькин, Спасокукоцкий и Кукуевицкий, как собачки, ходили следом.
Девчонки перешептывались, делано прыская от смеха.
Я стоял в коридоре у окна и только вздыхал.
Сурен понравился всем. Всем без исключения. Он просто не мог не понравиться. Чтобы он не сделал, чтобы не сказал, как бы он не скривился, всё было симпатично. И как он, рассказывая, размахивает рукой, резко выбрасывая её вверх, — было симпатично. И как прищуривал глаз. И как наклонял голову, слушая. Всё было симпатично.
И всем хотелось с ним поговорить. о чём-то спросить, что-то сказать. И каждомк он улыбался, каждому подмигивал, каждому что-то отвечал.
Я вспомнил почему-то Юрия Никулина, знаменитого клоуна и такого же знаменитого киноактера, и от этого воспоминания Сурен мне стал еще симпатичней.
И вот, когда он в обнимку с Игорем Дмитрухой проходил мимо меня, я встретился с ним взглядом и… не выдержал.
— А… а у нас в селе тоже когда-то снимали кино, запнувшись, сказал я. — И…
— Ха! — воскликнул, перебивая меня, Игорь. — А у нас в квартире газ, а у вас? — Потом, как всегда, смешно скривился и зажужжал: — Жж-жж!.. А ну, отскочи на полтора вареника, Муха!.. Это же Муха! Не слушай его, Сурен! Это Муха! Жужжит всякое такое, всякий вздор. Идём!
Сурен как-то странно посмотрел на меня, растерянно улыбнулся и, ничего не сказав, отошел, потому что Игорь тянул его дальше.
А Туся Мороз, которая стояла неподалеку, посмотрела на меня с такой жалостью, с какой смотрят только на бедного, затравленного, жалкого кота.
Вся кровь бросилась мне в лицо. Щеки вспыхнули огнём… Никогда, никогда не чувствовал я такого отчаяния, такого унижения, такого стыда. Никогда мне не было так горько.
Я отвернулся к окну и прикусил губу, чтобы не заплакать. Хорошо, что прозвенел звонок.
— Он грубиян. Не обращай на него внимания, — шепнула мне на уроке Туся. Но от её сочувствия мне стало еще горше.
Как я ненавидел в тот момент свой шестой «Б». «Зачем вы мне все нужны! — с бессильной злобой думал я. — Обойдусь я и вас обойдусь!».
До конца уроков сидел я, как та туча. Настроение было — хуже быть не может. Еще и от Лины Митрофановны замечание заработал. Потому что, ясное дело, слушал её объяснение невнимательно и повторить то, что она объясняла, не смог.
Была у меня в это время голова, как казан, а ума — ни ложки.
Правду говорит мой дедушка Гриша: «Одна беда идет, другую за руку ведет. Как начинает на тебя что-то валится, то только успевай горевать».
Вышел я после уроков такой, как приговоренный выходит после суда.
Но только вышел со школьного двора на улицу, как неожиданно услышал:
— Добрый день, Стёпа! Что это ты такой грустный и невеселый. Поднял голову. — старый Чак стоит у школы, улыбается приветливо.
— О! Здравствуйте! А вы как тут?
— Да вот к тебе пришел. На встречу. Но вижу, наверно, не вовремя. Что случилось? Двоек нахватал? С мальчишками подрался?
— Да нет! Всё хорошо! Всё о'кей! — улыбнулся я, потому что и вправду настроение у меня сразу поднялось — тучу мою как ветром сдуло. — Честно! Честно! Всё о'кей! Но ка вы меня нашли?
— Оппа! Большое дело опята! Ты же мне говорил, в какой школе учишься, а я что — уже и школу найти не способен?
И то, что он сказал мне знакомое дедово «Большое дело опята», совсем развеселило меня.
